Ставлю стаканчик рядом с горшком, делаю глубокий вдох, словно перед прыжком в прорубь, подхожу к столу и беру телефон. Провожу по экрану и подношу трубку к уху, одновременно возвращаясь к цветку. Мне нужно занять руки. Нужно за что-то держаться. Подхватываю тяжелый керамический горшок обеими ладонями, чтобы переставить его с жаркого солнца в легкую тень.

— Да, Татьяна.

— Какая я тебе Татьяна?! — тут же взвизгивает в динамике резкий голос свекрови. — Ты что творишь, дрянь неблагодарная?! Димочка мне позвонил, чуть не плачет! Сказал, что ты на развод подала! Ты совсем из ума выжила, вертихвостка?!

От звука ее голоса и знакомого истеричного тона, так похожего на Димкин у меня непроизвольно дергается плечо. Пытаюсь удобнее перехватить тяжелый горшок с цветком, телефон скользит по влажной от испарины щеке, и я, сама того не желая, неудачно прижимаю его плечом к уху, чтобы не уронить.

Тихий писк сенсорного экрана оглушает и приходится быстро прижимать плотнее. Мокрый горшок скользит в руках грозясь выпасть и на стол не поставить. С него капает, а там документы! Я не могу перехватить телефон прямо сейчас, не уронив цветок.

И тут же голос свекрови обрушивается на меня с такой оглушительной силой, что я вздрагиваю. Громкая связь. Экран загорелся значком динамика, и теперь ядовитый визг Татьяны Отрыжкиной многократно отражается от стен огромного кабинета.

— Да мы тебя с улицы подобрали! — голосит свекровь на максимальной громкости, так что динамик телефона начинает хрипеть. — Ты нищенка была, в обносках ходила, а мой сын на тебя позарился, дурак добрый! Я ему говорила! Не бери эту голытьбу, у нее ни кола ни двора! А ты, тварь неблагодарная, теперь хвостом вильнула?! Куда ты пойдешь?! Кому ты нужна?!

Я зажмуриваюсь. Господи, нет. Только не это. Я пытаюсь дернуть плечом, чтобы сбросить телефон, перехватить его, выключить этот позор, но пальцы соскальзывают по влажной керамике. Замираю, боясь разбить горшок, боясь пошевелиться.

— Да ты за моего сына держаться должна зубами и когтями! — надрывается свекровь, вбивая каждое слово мне под кожу ржавым гвоздем. — Ты в зеркало на себя смотрела?! С твоим-то диагнозом! Да кто тебя еще такую возьмет, бракованную?! Ты же пустоцвет! Бесплодная! Ни один нормальный мужик на бабу, которая родить не может, даже не посмотрит! Ты всю жизнь моему сыну испоганила своей ущербностью, а теперь бросаешь его?!

Слово «бесплодная» бьет наотмашь. Хлещет по лицу так сильно, что у меня темнеет в глазах. Моя самая большая боль. Моя самая глубокая, кровоточащая рана, в которой они с Димой ковырялись годами, обвиняя меня во всех смертных грехах, вытащена на свет. Но дело не только в них, а в том, что я с бабулей выросла и родителей у меня как таковых не было. А самой хотелось семью. Полноценную.

Темные грязные капли стекают по кончикам пальцев руки, которой я поддерживаю дно горшка и капают на юбку, на пол, но я ничего не чувствую. Я просто стою, придавленная этим позором к месту.

Поворачиваюсь к дверям с запозданием понимая, что нужно выйти и поставить его на свой пустой стол. Но у этой телефонной порки оказывается есть свидетель.

Сергей.

Он стоит в дверном проеме. Застыл. В руках у него какие-то серые папки и чашка с кофе, а может там чай но чашка точно моя… но он на них не смотрит. Он смотрит на меня. В глаза. Его лицо абсолютно непроницаемо, челюсти сжаты так плотно, что на скулах ходят желваки. Глаза потемнели и похоже он зол.

Он всё слышал. Каждое грязное слово. И мне ужасно стыдно за это.

Из груди вырывается жалкий, задушенный всхлип. Стыдно, что слышал, как меня грязью поливают и что теперь он знает о моей неполноценности.

На глаза моментально, жгучей горячей волной накатывают слезы стыда и злости. Они обжигают веки, переполняют их и катятся по щекам. У меня начинает гореть в груди от гуляющего по венам адреналина.

Хочу провалиться сквозь землю. Раствориться. Прямо здесь и сейчас, лишь бы он не смотрел на меня так. Лишь бы не видел моего унижения.

Сергей бросает папки на ближайший стул. Они падают с глухим стуком, разлетаясь по полу. В три огромных, стремительных шага он пересекает кабинет. Ставит чашку на стол расплескивая чай на столе.

Я сжимаюсь, инстинктивно втягивая голову в плечи, ожидая, что он сейчас с отвращением вышвырнет меня вон вместе с моими проблемами. Но он подходит вплотную. От него веет таким первобытным, обжигающим холодом ярости, что воздух вокруг трещит.

Его ладонь ложится мне на плечо. Длинные пальцы аккуратно, но твердо вытаскивают надрывающийся телефон из-под моей щеки.

— ...приползешь еще на коленях, тварь! — продолжает верещать свекровь.

Сергей не смотрит на экран. Он смотрит только на мое залитое слезами лицо. Поднимает свободную руку, и подушечка его большого, шершавого пальца смахивает слезу с моей щеки. Прикосновение нежное, такое контрастирующее с его внешним видом. Это ломает во мне последние плотины. Я всхлипываю в голос, губы дрожат.

Рукой которой вытер мне слезу он плавно скользит по моей шее вверх, к затылку и притягивает к себе. Прижимает мокрым лицом к своему плечу. К дорогой, жесткой ткани рубашки. Прячет меня. Укрывает.

Я стою, сжимая этот дурацкий горшок с цветком на уровне живота, утыкаясь носом в его плечо, вдыхая запах, чувствуя, как колотится его сердце, и дрожу как осиновый лист в ураган.

Сергей нажимает кнопку на экране, отключая громкую связь. Подносит мой телефон к своему уху. Я замираю, вслушиваясь в гулкую вибрацию его грудной клетки.

— Она нужна мне.

Его голос звучит тихо. Но в этом обманчиво спокойном, низком баритоне столько ледяной, уничтожающей угрозы, что у меня мурашки бегут по позвоночнику. Я уже научилась понимать без взгляда на его лицо, когда он зол.

На том конце провода воцаряется мертвая, звенящая тишина. Свекровь, видимо, поперхнулась собственным ядом от неожиданности.

— Слушайте меня очень внимательно, Татьяна, — чеканит мужчина, и его пальцы на моем затылке чуть сжимаются, гладят, успокаивая. — Если я еще раз… Хотя бы один раз, узнаю, что вы или ваш никчемный сын позвонили моей Лере, написали ей или подошли к ней ближе, чем на километр, я напишу заявление в полицию. Статья за травлю, преследование и угрозы. У меня лучшие адвокаты в городе. Я сдеру с вас столько бабла в качестве морального ущерба, что вы до конца жизни будете питаться одной овсянкой. Как раз хватит нам с Лерой на роскошное свадебное путешествие. Я понятно объясняю?

Тишина в трубке звучит в ответ. А потом Сергей просто нажимает отбой и бросает мой телефон на подоконник.

Я даже плакать перестаю. Слезы высыхают мгновенно, сменяясь абсолютным, парализующим шоком. Медленно отстраняюсь от его плеча, поднимаю на него глаза. Он стоит так близко. Смотрит участливо и очень внимательно, руку с головы не убирает.

— Зачем… — голос срывается на сиплый шепот, горло сдавило спазмом. — Зачем вы так сказали?

Он непонимающе вскидывает брови.

— Вы с ума сошли? — меня начинает трясти уже от паники, осознание последствий накрывает с головой. — Она же сейчас… она же прямо сейчас позвонит Диме! Она ему всё расскажет! Он же больной, он начнет мне названивать, писать, он же примчится сюда разбираться, кто это взял трубку! Что я ему скажу?! Что мне теперь с этим делать?! Я так хотела мирно дожить до развода…

Паникую, задыхаюсь от слов, а Сергей стоит и смотрит на меня абсолютно спокойным, даже каким-то сытым взглядом. Его ладонь медленно, ритмично массирует кожу, заставляя меня расслабиться помимо моей воли. Пальцы находят шпильки, стягивающие мой строгий офисный пучок. Один неуловимый рывок, второй. Холодный металл со звоном падает на пол. Шишка распадается, и тяжелая волна волос падает мне на плечи, рассыпается по спине.

Это движение лишает меня остатков кислорода и слов, что я хотела сказать.

— Так, а зачем тебе с ним говорить? — вдруг спрашивает.