На следующее утро я принимаю железобетонное решение стать абсолютно идеальной, совершенно невидимой и бесшумной помощницей. Эдаким элитным швейцарским часовым механизмом, плотно упакованным в узкую юбку-карандаш. Этот план рождается с такой маниакальной решимостью, словно я унаследовала гены от какой-нибудь легендарной прабабки-партизанки. Никаких досадных ошибок. Никаких раздражающих лишних звуков. Исключительно стопроцентная эффективность. Я составляю в уме подробный список выживания. Говорить предельно тихо. Перемещаться по кабинету с плавностью кошки без грации картошки. Предугадывать малейшие желания шефа за секунду до их озвучивания.

Первый же утренний маневр по доставке свежего эспрессо исполняется с грацией примы-балерины и запредельной концентрацией сапера на минном поле. Крадусь в кабинет буквально на цыпочках, судорожно задержав дыхание до синевы в лице. Ставлю фарфоровую чашку на стол без единого микроскопического стука и так же бесшумно ретируюсь спиной вперед, словно запуганная фрейлина перед разгневанным монархом.

Со своего законного места в приемной начинаю вести скрытое наблюдение через узкую щель приоткрытой двери. Как только доминант поднимает голову от монитора или делает малейшее движение корпусом, я мгновенно камнем ныряю вниз под столешницу. Изображаю кипучую деятельность и делаю вид, будто с огромным энтузиазмом ищу невероятно важные скрепки в самом нижнем ящике. Я абсолютная невидимка. Я бестелесный дух. Самое тихое и исполнительное корпоративное привидение за всю историю офиса.

Мои ответы на рабочие вопросы генерального стремительно мутируют в едва различимый, сиплый шепот.

— Валерия, где находится квартальный отчет по Пискунову?

— На вашем столе в синей папке, — доносится из-за моего укрытия еле слышный мышиный писк.

— Что вы сказали?

— В синей папке, — повторяю чуть громче, но все еще на критической грани человеческого слухового восприятия.

Мужчина пару раз подозрительно косится в сторону распахнутой двери, однако никак не комментирует происходящий сюрреализм. Разумеется, я воспринимаю это благословенное молчание как знак высшего одобрения моей гениальной стелс-тактики.

Апогеем моего шпионского искусства становится рутинная попытка передать боссу стопку подписанных накладных. Я подкрадываюсь со спины настолько профессионально, что шеф замечает мое присутствие ровно в тот момент, когда моя вытянутая рука с бумагами замирает в жалком сантиметре от его плеча. Этот огромный, невозмутимый человек вздрагивает всем мощным телом так сильно, что едва не роняет дорогой гаджет на пол.

— Черт возьми, Валерия, мать вашу, — хрипло вырывается из его груди.

Подобная бурная реакция кажется поистине неслыханной, учитывая его вечное, пугающее ледяное самообладание Доминанта.

— Прошу прощения, — испуганно шепчу в ответ и отпрыгиваю на безопасное расстояние с прытью перепуганного кузнечика.

Кажется, этот нелепый инцидент окончательно переполняет гигантскую чашу его ангельского терпения. Начальник медленно отодвигает клавиатуру, откидывается на высокую спинку кресла и впивается в меня тем самым пронзительным взглядом, от которого кровь мгновенно стынет в венах. Замираю соляным столбом на полпути к выходу, морально готовая в любую секунду снова рухнуть на ковер и прикинуться ветошью.

— Валерия, ответьте мне на один простой вопрос, — звучит на удивление ровный голос, внутри которого отчетливо звенит оголенная сталь. — Вы решили поиграть в тайного агента разведки? Или, возможно, прямо сейчас проходите закрытый кастинг на роль неупокоенного полтергейста в местном драматическом кружке?

Я совершенно не нахожу подходящих слов для оправдания этого цирка. Просто стою и глупо хлопаю ресницами, физически ощущая, как лицо заливает густая пунцовая краска жгучего стыда.

— Сделайте огромное одолжение, начните дышать. Желательно делать это гораздо громче и заметнее. А то я уже начал всерьез опасаться, что моя новая помощница бесследно испарилась в воздухе, а мне приходится раздавать серьезные поручения собственной галлюцинации. Это, знаете ли, крайне негативно сказывается на моей безупречной репутации психически здорового человека.

От такой абсурдной формулировки из моей груди вопреки всем инстинктам самосохранения вырывается сдавленный, хрюкающий смешок. В панике тут же закусываю нижнюю губу до металлического привкуса крови.

— Извините. Я просто очень старалась совершенно не мешать вам работать.

— Вы абсолютно не мешаете, когда нормально выполняете свои прямые обязанности, — парирует доминант, вальяжно складывая руки на широкой груди. — Вы начинаете катастрофически мешать именно в тот момент, когда превращаетесь в беззвучную тень маньяка, крадущуюся по периметру моего личного кабинета. Поэтому убедительно прошу вас немедленно вернуться из сумрачного астрала в реальный мир и начать топать по полу как среднестатистический живой человек. И ради всего святого, используйте свои голосовые связки на адекватной громкости.

— Хорошо, Сергей Матвеевич, я вас поняла, — произношу привычным тембром, и после долгих часов мышиного писка собственный голос кажется мне оглушительным раскатом грома.

Мужчина коротко кивает, а в уголках его строгих губ внезапно начинают плясать предательские, едва заметные смешинки.

— Вот и отлично. А теперь идите в приемную и сварите себе двойную порцию крепкого кофе. Судя по вашему странному поведению, утреннюю дозу кофеина вы явно проигнорировали.

Послушно разворачиваюсь и семеню к спасительной двери. Чувствую себя полной, непроходимой дурой, но при этом на душе становится удивительно легко и светло. Где-то в районе солнечного сплетения раздувается теплый, почти невесомый пузырь искреннего веселья. Мой пугающий ледяной начальник, оказывается, совершенно не лишен потрясающего чувства юмора.

Возвращение домой в тот вечер было похоже на добровольное ныряние в ледяную, мутную воду после долгого дня, проведенного на залитой солнцем палубе.

Закрыв за собой хлипкую дверь квартиры, я прислонилась к ней спиной и на секунду зажмурилась, отчаянно пытаясь удержать внутри те хрупкие крупицы уверенности, что с таким трудом зародились во мне после успешного рабочего дня.

Но иллюзия безопасности моментально треснула по швам, потому что о возвращении мужа красноречиво свидетельствовали его грязные ботинки, брошенные прямо посреди коридора так, словно на этом месте внезапно образовалась непреодолимая болотистая топь.

Из гостиной доносились оглушительные звуки телевизора, безжалостно бьющие по натянутым нервам.

— Лерка, это ты? — рявкнул он из комнаты, и я почувствовала, как внутри всё инстинктивно сжалось в предчувствии неизбежной катастрофы.

От скандала было не сбежать, хотя мне отчаянно хотелось оттянуть момент столкновения и забиться в самый темный угол, лишь бы не видеть его лица.

Нервно переступив с ноги на ногу, я попыталась тихонько проскользнуть по коридору в спальню, но Дима уже вырос в дверном проеме. Широкий, обрюзгший, в растянутой домашней футболке и с банкой пива в руке, он смотрел на меня мутными глазами с тоскливым раздражением, которое всегда предвещало долгие, выматывающие часы упреков.

— Ну что, кормилица? — начал он со своей излюбленной фразы, в которой сквозила ядовитая, царапающая насмешка. — Принесла в семью бабки? Или опять все на свои тряпки спустила?

Стиснув зубы и отрицательно качнув головой, я попыталась протиснуться мимо него, сохраняя молчание, но этот мой старый, отработанный прием в очередной раз не сработал.

Шагнув вперед, он нагло преградил мне путь, упершись руками в косяки, из-за чего его грузное тело заполнило собой весь проем, превратившись в живую, дышащую перегаром баррикаду.

— Я с тобой разговариваю, Лера! Ты почему трубку не брала, пока моя мама тебе весь день названивала? Совсем берега попутала, мать мою игнорировать?