Сижу за своим столом и отчаянно пытаюсь не шмыгать носом. Получается из рук вон плохо. Каждые полминуты тишину прорезает мерзкий дребезжащий звук, и я всякий раз вздрагиваю от него так, словно это не я, а кто-то чужой сидит здесь и позорится на весь кабинет. Коллеги косятся.

Сначала в их взглядах было сочувствие, теперь все чаще мелькает усталое раздражение. И я их даже понимаю, только поделать с собой все равно ничего не могу. До конца рабочего дня еще четыре часа, целая маленькая вечность, которую нужно как-то пережить, не расклеившись окончательно, в самом прямом и унизительном смысле этого слова. А это, как назло, почти невыполнимая задача.

А потом что? Домой ехать. И вот туда мне хочется еще меньше, чем сидеть здесь с красным носом, гудящей головой и ощущением, будто жизнь медленно, с наслаждением втаптывает меня в пол. Просто замечательно. День мечты.

Тяжело выдыхаю, складываю руки на столе и опускаю на них голову. Лоб приятно холодит ламинированная поверхность, и от этого простого ощущения мне вдруг хочется расплакаться еще сильнее.

Вот за что мне это наказание? Перед кем я так нагрешила? Чем именно заслужила все это счастье, щедро свалившееся на мою бедную голову? Может, в прошлой жизни я была женой фараона и топила в Ниле младенцев? Или, что еще хуже, кассиршей в коммунальной службе, которая с ледяным лицом отправляла людей в одиннадцатое окно за справкой, которую выдают в восьмом? Потому что обычными грехами такое точно не объяснишь.

Внезапный хлопок двери заставляет меня дернуться так резко, что я едва не подпрыгиваю на месте. Спина сама собой выпрямляется, плечи напрягаются, и в голове мгновенно, почти по-военному, звучит короткое и беспощадное: смирно.

В кабинет, словно сминая воздух перед собой, влетает Жанна Аркадьевна. И все. По одному ее виду становится ясно: сейчас кого-то разнесет в клочья. Блузка расстегнута на три пуговицы, разрез узкой юбки съехал так высоко, что открывает бедро и край дорогого кружевного чулка.

Я успеваю отметить это мельком, автоматически, чисто по-женски, и тут же перевожу взгляд выше. Лицо у нее пылает так, будто еще немного, и от щек пойдет жар. Прическа, обычно безупречная, растрепалась до состояния, словно Жанна Аркадьевна не из кабинета вышла, а только что отвоевала свою честь в неравной схватке с ураганом. В руке у нее зажата измятая бумажка.

Только не это!!!

Мысленно я успеваю обратиться сразу ко всем богам, которых могу вспомнить, от Одина до Ра, но, как и следовало ожидать, ни один из них сегодня не дежурит. Или дежурит, но конкретно меня давно записал в категорию безнадежных.

Жанна Аркадьевна мои беззвучные мольбы, разумеется, не улавливает. Она швыряет на меня такой взгляд, будто это лично я испортила ей жизнь, молодость и карьерные перспективы, потом широким шагом подлетает к столу, с грохотом бросает на него измятую бумажку и буквально рычит:

— Я увольняюсь. Сегодня. Сейчас же. Выдайте мне трудовую книжку. Я и секунды здесь больше не задержусь.

Я молча втягиваю воздух, потому что отвечать в такие моменты лучше как можно меньше. Беру телефон и набираю начальницу. Трубку она снимает мгновенно.

Ну конечно. Стены у нас тонкие. Наверняка уже все слышала и теперь сидит у себя, как человек перед грозой, который понимает, что молния ударит не в него, но где-то очень рядом.

— Да, Лерочка? — тут же раздается в трубке ее взволнованный голос.

— Ольга Леонидовна, тут Жанна Аркадьевна пришла. Просит оформить увольнение и выдать трудовую книжку.

На том конце воцаряется короткая пауза, а потом следует тяжелый, уставший вздох человека, которому жизнь опять подложила знакомую свинью.

— Гордеев мне уже позвонил. Выдай ей все и пусть уходит. И, Лерочка, нужно заново опубликовать вакансию на сайте. Как закончишь, зайди ко мне.

Ну вот. Работы прибавилось. Впрочем, сейчас я даже не уверена, раздражает ли меня это. С одной стороны, еще одна срочная задача. С другой, хоть какое-то спасение от собственных мыслей. Пока руки заняты бумажками, голова не так настойчиво возвращается к тому, что вечером мне придется идти домой, а там снова будет душно, тяжело и тошно.

Эх, будь у меня хоть какие-то деньги, я бы давно сняла себе хотя бы крошечную студию. Пусть с облезлыми стенами, с древним холодильником, с плитой, которая зажигается через раз, но свою.

Чтобы тишина. Чтобы никто не ныл. Чтобы никто не спрашивал, где его носки, трусы, тарелки и смысл жизни. Но мои финансы поют даже не романсы, а какой-то затяжной похоронный марш, а кошелек давно смотрит на меня как тяжело больной родственник, которому нельзя волноваться.

Я быстро оформляю документы, ставлю подписи, проверяю даты, печати, строчки, чтобы не ошибиться хотя бы в этом, и отдаю Жанне Аркадьевне трудовую книжку. Она выхватывает ее у меня из рук с такой злостью, будто я до последнего пыталась удержать ее силой, потом презрительно фыркает, разворачивается и покидает кабинет тем же решительным, рубящим шагом.

Дверь за ней закрывается, и в помещении сразу становится как будто просторнее. Коллеги, которые все это время изображали полную вовлеченность в работу и святое неведение, одновременно выдыхают. Причем этот общий выдох звучит настолько красноречиво, что слова ему уже не нужны.

— Нет, ну вы представляете? — первой срывается с места Любочка. — Этот тиран довел еще одну помощницу. Это вообще нормально? У него такая текучка, что мы не успеваем ни искать, ни оформлять, ни увольнять. Он что, думает, в компании больше никто не работает? Сейчас ведь опять набежит толпа на собеседование, а потом все по новой.

Это Любочка. Наша главная сплетница, старший кадровик, человек, который знает все, обо всех и, кажется, еще немножко сверху. Вообще, если уж быть честной, в нашем отделе четких границ обязанностей давно не существовало. Я одновременно и HR, и помощник кадровика, и личный помощник директора по персоналу, и еще бог знает кто. Отдел маленький, задач много, а потому каждый из нас давно уже не сотрудник, а многофункциональный комбайн на ножках.

— Ой, Люба, ты же знаешь, у него никто надолго не задерживается, потому что он тиран, — подхватывает Оксана. — Самый настоящий монстр.

— Зато какой красивый, зараза, — мечтательно вздыхает она же, складывая личные дела обратно в папку и убирая их на полку.

Да, красивый он был действительно до неприличия. Высокий, статный, с такой мощной, почти былинной фигурой, что рядом с ним любой мужчина средней комплекции начинал казаться декоративным приложением к мебели. Настоящий Геракл. Только характер у этого Геракла, судя по отзывам, был совсем не героический, а скорее такой, от которого хочется держаться подальше и не делать резких движений.

Стоило ему где-то появиться, как женщины тут же начинали украдкой поворачивать головы, выпрямлять спины, поправлять волосы, а он проходил мимо с ледяным лицом, будто никого вокруг не существовало. Холодный. Отстраненный. Неприступный. И от этого, наверное, еще более опасно привлекательный.

К нему действительно выстраивалась очередь из претенденток на место личного помощника. И это при том, что филиал у нас небольшой, не особенно перспективный и, если верить разговорам в курилке, вообще место ссылки.

Поговаривали, что в главном офисе он с кем-то серьезно сцепился, был крупный скандал, ругань, почти драка, даже полиция где-то маячила на горизонте. Но, глядя на него издалека, я все равно не могла до конца в это поверить. В нем было что-то слишком собранное, слишком холодное. Не тот тип мужчин, которые размахивают кулаками без причины. Такие, кажется, убивают одним взглядом, а руки пачкают только в крайнем случае.

Любочка тем временем тяжело вздыхает, открывает на сайте его фотографию и почти благоговейно шепчет:

— Нет, Оксана, ну ты только посмотри. Это же порода. Какой подбородок… Не будь он таким невозможным, я бы сама к нему пошла. И тоже ходила бы на шпильках и в юбке с разрезом. Вот прямо вижу: захожу я к нему утром и говорю: «Вам чай, кофе? А может быть… меня?» И пуговку на блузке так медленно расстегиваю. А он смотрит на меня своим стальным взглядом и говорит: «Любочка, конечно, вас. На стол, моя дорогая». Это же просто шикарно!