В офисе звенящая тишина. Варю кофе, перекладываю печенье на блюдце и толкаю дверь его кабинета.

— Валерия? А вы что тут делаете?

Сергей Матвеевич замирает над бумагами, вскидывая на меня абсолютно шокированный взгляд. Медленно, словно не веря своим глазам, откидывается на спинку массивного кресла. Изучает. Рубашка сегодня без галстука, верхние пуговицы расстегнуты, открывая вид на сильную шею, волосы непривычно растрепаны. Передо мной не идеальный ледяной босс с обложки делового журнала, а живой, уставший, но до одури притягательный мужчина.

Пульс тут же срывается на бег, гулко стучит в висках, во рту мгновенно пересыхает.

— Я, кажется, русским языком приказал вам сегодня спать и отдыхать, Валерия.

Голос хриплый, низкий. В нем сквозит бархатная, угрожающая вибрация, от которой по позвоночнику неумолимо скатывается горячая дрожь.

— А я выспалась. — Ставлю перед ним дымящуюся чашку и пожимаю плечами, тут же перехватывая со стола синюю папку. Приказал он мне. Угу, так и послушала. Изо всех сил делаю вид, что кривые строчки его черновых расчетов интересуют меня гораздо больше, чем его пронзительный взгляд. — К тому же, кто-то должен следить, чтобы вы не рухнули от истощения, пока в одиночку захватываете мир в свой законный выходной. Пейте кофе, Сергей Матвеевич, он остывает.

Воздух в кабинете стремительно густеет, искрит, становится почти осязаемым. Он смотрит на меня, не отрываясь. Никакого гнева за нарушение прямого приказа. Только тяжелый, потемневший, сканирующий взгляд, от которого глубоко под кожей вспыхивает пожар. Я же сейчас... Сама с ним флиртую. Дурочка…

Тишина давит, переплетается с горьковатым запахом свежего кофе и его дорогого, терпкого парфюма на разгоряченной коже. Она точно слегка влажная, я вижу, как бешено стучит вена на шее.

Его сильные пальцы с заживающей сбитой костяшкой обхватывают тонкий фарфор чашки. Он делает медленный глоток, не сводя с меня глаз, и уголок его губ вдруг ломается в полуулыбке.

— Бесперебойное обеспечение руководства кофеином? — хмыкает он. В этой короткой фразе прячется столько скрытой, почти домашней теплоты, что мне хочется зажмуриться от удовольствия. — И что еще входит в вашу программу самовольной заботы на сегодня?

Сглатываю вязкую слюну. Он тоже флиртует. Это понимание вспыхивает под кожей искрами и даже не верится в то, что это происходит со мной.

Взгляд предательски, помимо воли падает на его губы, а память тут же услужливо, яркими вспышками подкидывает вкус сладкого шампанского и ту властную, сносящую крышу жадность его поцелуя в розовом номере. Щеки обжигает так, что можно прикуривать. Дышать становится катастрофически тяжело.

— Перенос вот этих ваших ночных правок в таблицу, — хлопаю ладонью по синей папке, заставляя себя поднять подбородок и смотреть ему строго в глаза, отчаянно цепляясь за образ идеальной ассистентки. — И печенье. Ешьте, пока я сама всё не съела.

— Нет, Лера. Раз принесла кофе с печеньем то давай-ка мы с тобой вместе его попробуем.

Я замираю с папкой в руках, не успев даже сделать шаг к выходу. Сергей Матвеевич не сводит с меня своего хитрого взгляда. Он медленно поднимается из-за стола, возвышаясь надо мной, обходит свою массивную дубовую столешницу и в пару широких шагов оказывается рядом. Воздух вокруг мгновенно сгущается, пропитывается запахом его терпкого парфюма.

Берет тяжелый кожаный стул для посетителей за спинку и легко, словно пушинку, пододвигает его вплотную к своему рабочему креслу. Настолько близко, что подлокотники почти соприкасаются.

— Садитесь, Валерия, — я до конца не понимаю, как он так делает, что его глубокий, бархатный голос вибрирует где-то на уровне моей груди. Но этот приказ, обёрнутый в бархатную упаковку, действует на меня безотказно.

Послушно, словно под гипнозом, опускаюсь на прохладную кожу сиденья. Папка ложится на колени щитом, за который я отчаянно пытаюсь спрятаться, хотя прекрасно понимаю, что от этого мужчины спрятаться невозможно.

— Мне нужно забрать кое-какие бланки из сейфа в бухгалтерии. Сидите здесь, никуда не уходите. Я скоро вернусь, и мы займемся вашим… самовольным дежурством, — уголок его губ снова дергается в этой сводящей с ума полуулыбке.

Он разворачивается и выходит из кабинета, тихо прикрыв за собой тяжелую дверь.

А я, наконец выдыхаю. Шумно выпускаю воздух сквозь плотно сжатые губы, только сейчас понимая, что всё это время не дышала. Господи, Лера, что ты творишь? Зачем ты приехала? Зачем ты вообще в это ввязываешься?

Смотрю на пустую чашку из-под кофе на его столе и кучу всего, что раньше так не лежало. Ручки рассыпаны и карандаши. Стружка на столе. Ощущение, что вот оставь его одного и он не будет таким идеальным.

Он ведет себя так странно и нетипично. Где тот ледяной доминант, который вышвыривал предыдущих помощниц за малейшую оплошность? Где субординация, за которую я так цеплялась? Ее больше нет. Она растворилась в том сумасшедшем поцелуе в гостиничном номере, растаяла в его горячих ладонях на моем запястье в самолете. Он стер все границы, медленно, и подобрался ко мне как хищник, загоняющий добычу в угол.

Пытаясь унять дрожь в руках, я перевожу взгляд на окно с задумываясь о том, что я сама пришла. Вот он парадокс всего. Дело то не в работе. Я сама захотела его увидеть сегодня вот и пришла. Отговорка про кофе конечно такая себе, но для душевного спокойствия.

Яркое утреннее солнце заливает подоконник, высвечивая каждую пылинку в воздухе, и там, в самом углу, я замечаю большой керамический горшок с цветком-задохликом. Он выглядит жалко и явно умирает смертью храброго и молчаливого путника. А может он провинился перед Доминантом, и он пытает бедолагу? Хихикнув, присматриваюсь, оценивая ущерб. Его длинные листья поникли, безжизненно свисая через край, земля в горшке высохла и пошла трещинами.

Прямо как я в браке с Димой. Такая же иссушенная, забытая на подоконнике чужой жизни, увядающая день за днем без капли тепла и заботы. Когда-то я слышала фразу женщины, которая, плача высказывала мужу, что она отдала горшок со своей жизнью мужу в руки и все годы ждала, когда он зацветет. Но он высох.

Сейчас, сравнивая я понимаю, что есть плохие садовники и прихотливые растения, а прикормкой своего горшка нужно заниматься самому. Отбрасывать старые листики, когда они жухнут и тянуть новые к солнцу. Нельзя увядать на пыльном окне чужой жизни. О себе нужно заботиться со всей тщательностью и не позволять себя забросить.

Внутри что-то болезненно сжимается от мыслей, но я хвалю себя, ведь уже сбросила старые листики и уехала из пыльного горшочка в новый, пусть и чужой, но это временно.

Откладываю папку на стол, встаю и подхожу к кулеру в углу кабинета. Беру пластиковый стаканчик, нажимаю на синий краник. Прохладная вода с тихим бульканьем заполняет пластик. Не могу я бросить этот цветок. Каждый имеет право на поддержку и помощь. Доминант помог мне, а я спасу его цветок.

Подхожу к окну, аккуратно приподнимаю поникшие листья рукой и начинаю медленно поливать сухую землю, наблюдая, как она жадно впитывает влагу. Еще один стаканчик. И еще один. Мне физически необходимо спасти это растение, словно вместе с ним я поливаю остатки своей собственной засушенной души.

Тишину кабинета вспарывает резкая, пронзительная трель моего телефона, оставленного на краю стола Сергея Матвеевича.

Вздрагиваю, расплескав немного воды на подоконник. Оборачиваюсь. Экран светится входящим вызовом. Свекровь. Мама Димы.

Внутри моментально образуется ледяная пустота. Пальцы, сжимающие пластиковый стаканчик, холодеют. Только не она. Только не сейчас. Я знаю, зачем она звонит. Дима, получив отпор, ожидаемо побежал жаловаться мамочке, своей главной защитнице и моему персональному прокурору все эти годы.

Не брать? Сбросить? Если я сброшу, она начнет звонить на рабочий, найдет способ достать меня, выпьет всю кровь через соломинку. Лучше ответить и пресечь всё сразу. Оборвать эту пуповину раз и навсегда. В конце концов я не зайчишкин хвост!