Какая же я была дура. Выкинуть. Немедленно в мусорку.

Не проронив ни слова, я стала расстегивать пуговицы на блузке, направляясь в спальню. Спорить не было ни малейшего желания. Я была тотально истощена, и не столько рабочим днем, сколько морально. От необходимости унизительно выпрашивать аванс, от жгучего стыда за то, что пришлось показать свою нужду постороннему, да еще такому... привлекательному и властному мужчине. Это просто выело меня изнутри.

Но Дима, пылая от праведного гнева, поплелся следом за мной.

— Нет, ты мне скажи! — он продолжал агрессивно тыкать сарделькой-пальцем в воздух. — Ты действительно считаешь, что я буду делать твою бабскую работу по дому?!

Я стянула блузку, оставшись в белье, и его взгляд внезапно изменился. Вся злость и принципиальность куда-то испарились, сменившись странным, сальным блеском. Он вдруг улыбнулся. Той самой ухмылкой, которая когда-то казалась мне милой, а сейчас вызывала лишь стойкий рвотный рефлекс.

— Лерочка, а хрен с ним, с ужином, — сипло и многообещающе произнес он. — Может, мы того...?

Я скептически вздернула бровь, смотря на него с предельным подозрением:

— Чего «того»?

Он сально кивнул в сторону кровати и начал надвигаться на меня.

Ох, святые угодники. Вот только этого мне для полного счастья не хватало. Тюлень возжелал плотских ласк.

Я вытянула руку вперед, как непреклонный инспектор ГАИ, останавливающий аварийный поток.

— Дима, у меня ужасно болит голова.

Неужели он и вправду такой клинический идиот? Он на полном серьезе думает, что после того, как он втихаря продал мои вещи, обозвал меня бесплодной кобылой и обвинил во всех смертных грехах, у меня внезапно проснется дикое желание с ним переспать? Да небо рухнет на землю, а общество плоскоземельщиков докажет всему миру, что мы стоим на трех китах, прежде чем я снова лягу с этим недоразумением в одну постель. Никогда.

— Лерочка, ну у нас же так давно ничего не было! — заныл он тягучим, противным голосом. — А ссоры... они же в постели лучше всего заканчиваются! Можешь как-нибудь покрасивее раздеться, ну там, танец какой-нибудь покажешь, а? Я просто полежу, посмотрю. И так уж и быть — буду готов простить тебе твое отлынивание от женских обязанностей!

Я смотрела на этого хитрожопого, непробиваемого, наивного, как розовый пони, жука и понимала всё окончательно и бесповоротно. Он не просто не видит проблемы. Он свято, железобетонно уверен, что я кругом виновата, а он — великодушный властелин вселенной, готовый милостиво даровать своей нерадивой рабыне прощение в обмен на приватный стриптиз.

Я подняла обе руки вверх, как при вооруженном ограблении.

— Дим, у меня ужасно болит голова, и я адски устала. Не хочу. А вот почему ты не приготовил еду — я искренне не понимаю. Я была на работе, я зарабатывала деньги, на которые мы живем. А чем занимался весь день ты? Как я успела заметить, твоя хваленая «мужская работа» по дому тоже ни черта не выполнена.

Его игривое настроение моментально сдулось, лопнув, как дешевый шарик, и сменилось привычной, бытовой агрессией.

— Какая еще работа не выполнена?! Назови хоть что-то!

Я красноречиво ткнула пальцем в сторону кухни.

— Кран протекает. Почему не починил?

— Он не протекает, он капает!

— Тогда почему ты полочку ровно не прибил? Она на соплях держится и вот-вот отвалится.

Его гениальный ответ добил меня окончательно:

— Ну не отвалилась же! И вообще, Лера, что я, раб тебе?! Мне плохо было! И у меня, между прочим, эти… Как их там... Глисты! Во! Хотя че я тебе, дуре, объясняю… Я вот сейчас... — на этих словах он с театральным, трагическим вздохом подошел к шкафу, вытащил спортивную сумку и начал без особого энтузиазма кидать в нее свои помятые вещи. — Я к маме поехал. Как только придешь в себя, осознаешь всё, решишь, что передо мной пора извиниться, наконец-то возьмешься за голову и начнешь нормально готовить и убираться — вот тогда можешь приехать. Поговорим. А пока я не желаю тебя видеть.

И он, с невероятно важным видом оскорбленной невинности, поплелся к выходу. Шел так медленно, нога за ногу, будто давая мне последний, эксклюзивный шанс с рыданиями броситься к его ногам и умолять остаться.

А я не собиралась. Я стояла на месте, скрестив руки на груди, и мысленно молилась всем известным богам, чтобы этот спектакль поскорее закончился и он наконец-то свалил.

Щелчок закрывшегося замка прозвучал для меня как симфония Бетховена. Я блаженно, глубоко выдохнула, прислонившись горячим лбом к прохладной стене.

Какое же это, оказывается, непередаваемое счастье — тишина в доме.

Мысленно я уже составил три различных, детально проработанных плана экзекуции и последующего увольнения Жирафы Аркадьевны, когда она с невозмутимым видом снова поставила передо мной чашку кофе с солью. Я медленно поднял на неё тяжелый взгляд, чувствуя, как по скулам прокатывается знакомое, пульсирующее напряжение. В темной жидкости плавали нерастворившиеся белые кристаллы. Опять.

Неужели так сложно запомнить базовый рецепт? Или она свято верит, что мои вкусовые рецепторы внезапно атрофировались, и я не замечу? Что это вообще за песочница на выезде? Подсыпать соль в кофе, словно обиженный детсадовец, мстящий за отобранную лопатку?

Женщины порой творят такую феерическую, откровенную дичь, что хочется просто прирасти ладонью к лицу и вежливо поинтересоваться: «Голова вам исключительно для того дана, чтобы норковую шапку зимой носить?»

Сразу вспоминаются мудрые наставления отца: «Женщина в первую очередь должна быть красивой, и за одно это ей можно простить легкую придурь и вентилируемый вакуум в черепной коробке».

Я с этой философией категорически не согласен. Красивая, но беспросветная тупость раздражает вдвойне. Она как безумно дорогая, но абсолютно бесполезная статуэтка в стиле авангард. Вроде и выглядит стильно, но рука так и чешется швырнуть её об стену от бессилия.

Смотрю на эту кобылу на шпильках и искренне диву даюсь её жизненной логике. Логике Жанны Жирафовны: чем длиннее шпилька — тем короче юбка. И ладно бы там действительно было на что посмотреть! Так нет же. Плоская, как гладильная доска, и вечно, с маниакальным упорством, хрустит в приемной своим сельдереем, словно пытается компенсировать полное отсутствие женских изгибов децибелами. Такую в идеале нужно отправить на дедову ферму и принудительно выкармливать комбикормом. Хотя нет. У этого призрака Бухенвальда от лишних десяти калорий немедленно случится инфаркт.

Жанна продержалась у меня долгих три месяца. Два из которых она, как целеустремленный бобер, намертво вгрызшийся в полено, упорно терпела все мои заскоки, ледяной тон и придирки. Но и её звездный час пробил. Как я понял, доводить меня мелкой бытовой пакостью она начала специально, строя из себя невинную овечку. Мозгов на какую-то сложную, многоходовую подставу у неё бы отродясь не хватило. А вот гадить по-крысиному, исподтишка — это запросто.

Боже, если ты всё-таки существуешь, одари меня несчастного нормальной помощницей. Хотя нет. К Нему, с моим характером, мне путь явно заказан… О великие духи предков, молю, пошлите мне деву! Можно не юную! Можно совершенно не невинную! Но пусть у неё, во имя всего святого, имеется функционирующая кора головного мозга!

Когда она вчера увольнялась, устроив дешевый провинциальный театр с истерикой и погромом, я испытал лишь одно всепоглощающее чувство — божественное облегчение. Да плевать мне на разбросанные документы и расколошмаченный монитор. Лишь бы это недоразумение с криво подведенными стрелками и звенящей пустотой в башке навсегда исчезло из моего места обитания.

Без помощницы, конечно, функционировать тяжело. Но я так думал ровно до того момента, пока в приемную не зашла девушка из отдела кадров — Валерия.

Раньше я её в упор не замечал. Да и не присматривался я особо к местным представителям офисной фауны. Но эта оказалась вполне… ничего. Спокойная. Несуетливая. Смотрит на меня своими огромными, голубыми, как блюдца, глазами и так старательно ими хлопает, что я даже на долю секунды подвис. Не так уж часто в природе встретишь натуральную блондинку с таким чистым цветом радужки. А в том, что цвет волос у нее натуральный, я был уверен на двести процентов — уж слишком дешевые и заношенные на ней были шмотки, чтобы тратить деньги на салонного колориста.