Реальность оказалась куда безумнее любых турецких сериалов.

Когда Лизу увезли на скорой в сопровождении наряда, выяснился один очень интересный, шокирующий факт: она не была беременна.

Я ведь чувствовала, что это странно. Не может живот вырасти так сильно всего за две недели. Озвучила свои сомнения приехавшему следователю, и доблестные стражи порядка, связавшись с больницей, вскоре прояснили картину.

В приемном покое девушка внезапно начала биться в истерике, утверждая, что с ней всё прекрасно. Врач заметил явные странности в поведении, неадекватные реакции. Ее скрутили, вкатили успокоительное и повезли на УЗИ, опасаясь, что в приступе она сама навредит ребенку. А там… накладной живот. Кусок поролона и силикона. Никакой беременности не было и в помине. Никогда.

Дальше — хуже. В медицинской карте девушки обнаружили информацию: ее мать давно состоит на учете в психиатрической клинике. Шизофрения. Не самая буйная стадия, но осенью и весной женщина стабильно ложится на лечение. А на дворе как раз сентябрь. Генетика дала о себе знать в самый неподходящий момент, помноженная на уязвленное самолюбие и одержимость бывшим мужчиной.

Сергей после этих новостей стал задумчивым и подавленным. Пока мы ждали окончания разбирательств в кабинете службы безопасности, он дважды глухо извинился за то, что мне пришлось пережить весь этот цирк и стресс.

Сотрудников, контактирующих с Лизой, опросили. А свидетельница, обвинившая меня в рукоприкладстве, в итоге забилась в угол и, захлебываясь слезами, призналась: Лиза ее заставила. Угрожала растрепать всему офису, что родной брат этой несчастной девочки лежит в той же закрытой лечебнице, что и мать Кириченко. Только заперт он там навсегда, потому что натворил что-то действительно страшное. Лиза травила ее этим секретом, шантажировала и в итоге заставила сыграть роль очевидца.

Доминант был непреклонен. Выслушал истерику сквозь сжатые зубы и дал девушке ровно две недели на поиск нового места работы. Никакого заявления в полицию за клевету писать не стал, сжалился, но остаться в компании ей не позволил. Предательство есть предательство, даже под давлением.

Из-за всего этого спектакля многие сотрудники задержались до ночи, давая показания.

Сев в теплый, пахнущий кожей салон машины, откидываюсь на спинку сиденья и прикрываю горящие глаза.

— Сейчас отвезу тебя домой, — тяжело роняет Сергей, заводя двигатель. В его голосе сквозит глухое раздражение на самого себя. — Весь день коту под хвост из-за этой психички. Прости.

— Да, жалко потерянного времени, — тихо отзываюсь, глядя на мелькающие за окном желтые фонари. — Но с другой стороны… ты же понимаешь, что она бы всё равно не отстала? Если у нее началось такое помешательство, и она сама этого не осознавала, то даже хорошо, что всё вылезло наружу именно сейчас. Ситуация могла обернуться гораздо хуже в будущем. А так… ей окажут помощь. Подлечат. И она больше никому не навредит. Ни себе, ни окружающим.

Машина останавливается на красном сигнале светофора. Мужчина поворачивает голову, внимательно, как-то по-новому изучая мой профиль в полумраке салона.

— Ты такая добрая, Лер, — уголки его губ растягиваются в слабой, усталой улыбке. Широкая ладонь соскальзывает с руля и ложится поверх моих пальцев, согревая. — Она тебя перед всем офисом грязью облила, оклеветала, нервы изодрала. Чуть под статью не подвела. А ты сидишь и искренне переживаешь, чтобы ей хуже не стало.

— Ну она же не виновата, что у нее такие проблемы с головой, — пожимаю плечами, переплетая свои пальцы с его. От этого прикосновения становится невыносимо уютно. — Может, сейчас врачи подберут правильные препараты, и всё у нее наладится. Жалко ее чисто по-человечески.

— Да. Но в компании она больше работать не будет. Это не обсуждается, — стальным тоном отрезает он, и внедорожник снова трогается с места.

Подъезжаем к моему двору. Сергей глушит мотор и, не нарушая своих же правил, выходит из машины, чтобы проводить меня до самых дверей подъезда.

Останавливаемся у железной двери. Стою на крыльце и просто смотрю на него в тусклом свете уличного фонаря. На нем та же белоснежная рубашка, только теперь рукава небрежно закатаны до локтей, а ткань заметно помялась после часов в душном кабинете. Расстегнута на пару верхних пуговиц, обнажая ключицы. Вид измотанный, волосы растрепаны от того, что он постоянно запускал в них пальцы от напряжения.

Но для меня сейчас нет никого красивее.

Сегодня амуры этого доминанта отправили еще одну, самую точную стрелу прямо мне в сердце. Тогда. В коридоре бухгалтерии. Когда он поверил мне, а не толпе свидетелей и не своей бывшей. Весь офис был против меня, все поверили в образ кровожадной разлучницы. И только он один без колебаний встал на мою сторону. Да там не то, что стрела — Амур сегодня выпустил в мою грудь весь свой колчан.

Смотрю на его уставшие глаза, на жесткую линию губ и абсолютно четко, до дрожи в кончиках пальцев понимаю: сегодня я катастрофически не хочу оставаться одна в своей пустой, холодной квартире. Не хочу возвращаться в тишину.

Мои сомнения занимают меньше пары секунд. Вместо того чтобы просто клюнуть его в колючую щеку, попрощаться и уйти до завтра, делаю шаг вперед. Встаю на носочки и обвиваю руками его крепкую шею.

— Ну что… до завтра, Лера? — его голос звучит хрипло, с едва уловимой вопросительной интонацией. Он явно не ожидал такого порыва, но реагирует мгновенно.

— Останься сегодня со мной… — выдыхаю прямо в его губы, чувствуя, как колотится собственное сердце. — Пожалуйста. Не хочу быть одна.

Смотрю в его глаза и вижу, как они моментально темнеют. Я уже знаю, что он ответит. Чувствую это кожей. Его большие, сильные руки медленно, почти благоговейно спускаются с моей талии на бедра, притягивая вплотную, сминая ткань.

— Ты хочешь, чтобы я остался с тобой на ночь? — шепот пробирает до глубины души, заставляя забыть обо всем на свете.

— Я бы хотела не только на ночь, — признаюсь честно, сгорая от собственного откровения. — Но мы пока вместе не так долго, чтобы куда-то спешить.

Уголок его губ ползет вверх в хищной полуулыбке.

— С тобой я готов ускорить время, — бархатно обещает он.

Его губы накрывают мои, стирая остатки реальности. Поцелуй глубокий, властный, от которого подкашиваются колени и плавятся мысли. Сквозь бешеный гул собственной крови в ушах слышу короткий, резкий писк брелока.

Щелчок центрального замка. Он ставит машину на сигнализацию.

Сегодня мой доминант ночует со мной.

Щелчок замка в тишине пустого подъезда звучит оглушительно. Толкаю дверь своей крошечной студии, неловко пропуская Сергея вперед. Включаю свет в прихожей и сжимаюсь, чувствуя, как внутри всё стягивает от внезапного приступа стеснения.

— У тебя так пусто, — произносит он, медленно проходя вглубь комнаты и внимательно оглядывая скромные квадратные метры.

Сглатываю, нервно теребя ремешок сумочки.

— Я не успела еще обжиться, — оправдываюсь тихо, глядя на минимум мебели.

Мужчина оборачивается. Темный взгляд скользит по моему напряженному лицу, смягчаясь.

— Хотя ты тут и месяца не живешь, — спокойно констатирует он, снимая пиджак и перекидывая его через спинку стула. Подходит ближе, сокращая дистанцию. — Но и не нужно ничего сюда покупать, Лера. Это же съемная квартира.

Он наклоняется, оставляя на моем виске горячий, успокаивающий поцелуй, и тихо, почти неразборчиво бормочет себе под нос что-то похожее на «всё равно скоро перевезу», но я не успеваю вдуматься в эти слова, потому что всё мое внимание поглощает его близость.

Отправляю его мыть руки, а сама суечусь на крошечной кухне. Достаю из холодильника кастрюлю со борщом, ставлю на плиту. Завариваю свежий чай.

Наблюдать за тем, как этот властный, доминант сидит за моим кухонным столом и с неподдельным, зверским аппетитом ест простой домашний борщ со сметаной — какое-то совершенно новое, щемящее удовольствие. В этом столько правильного, домашнего уюта, что у меня перехватывает дыхание.