— А что тебя так удивляет? — усмехнулся он. — Чтобы хорошо трахаться, нужно понимать голову, а не только анатомию. Я хотел понять, почему люди хотят того, чего хотят. Почему мне самому всегда мало.

Я упала обратно ему на грудь, переваривая информацию. Мой "зверь", мой порноактер, мой Гром — дипломированный мозгоправ. Это было лучше любого сюжетного поворота, который я когда-либо придумывала.

— И что было дальше, доктор Фрейд?

— Родители, святые люди, помогли мне открыть частную практику. Кабинет, кожаное кресло, фикусы в кадках. Все чинно и благородно. Я начал зарабатывать, причем неплохо. Ко мне шли. В основном, скучающие жены богатых мужей. Но через год я взвыл.

— Почему?

— Потому что все врут, Кать. Они приходили, платили деньги и врали сами себе. О своих желаниях, о браках, о счастье. Я устал слушать это нытье. Мне хотелось правды. Грязи. Настоящих эмоций. И на заработанные деньги я открыл клуб. Тот самый.

— Чтобы увидеть людей без масок?

— Именно. Там, в темноте, под масками, они становились настоящими. Я смотрел на это, участвовал, экспериментировал. Но потом и это стало рутиной. Я понял, что мне скучно. Я был на пике. И тогда мне предложили сняться. Просто ради эксперимента.

Он замолчал, глядя в потолок.

— И я согласился. Это был адреналин. Камера, свет, необходимость выдать максимум эмоций здесь и сейчас. Это было сложно. Это был вызов. И я остался.

— А, родители — начала осторожно — Они знают?

— Только сестра. Младшая, — уголок его губ дрогнул в теплой улыбке. — Она единственная, кто не видит во мне «грязного извращенца» или «позор семьи». Для родителей я — успешный логист. Занимаюсь перевозками. Скучно, надежно, и главное — не требует подробностей. Они довольны, что сын при деле, а я доволен, что у них не случается инфаркт каждый раз, когда они включают телевизор. Хотя, думаю, они что-то подозревают. Но знаешь, в таких семьях, как моя, отрицание — это самая сильная скрепа. Если мы об этом не говорим, значит, этого нет.

— Это… грустно, — честно сказала я. — Жить двойной жизнью.

— Привыкаешь, — пожал он плечами. — У каждого свои скелеты. У кого-то в шкафу, у кого-то в сети.

Он повернулся на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде больше не было той хищной, оценивающей искры, с которой он смотрел на меня в клубе. Сейчас он смотрел устало, но с каким-то странным, теплым интересом.

— А теперь? — спросила я. — Эксперимент затянулся?

— Теперь я устал, Кать, — признался он, и это прозвучало так просто и так искренне, что мне захотелось его обнять. — Я понял, что в этой индустрии лжи еще больше, чем в обычной жизни. Только там врут словами — «я тебя люблю», «мы перезвоним», «все будет хорошо», — а здесь врут телом. Имитируют страсть, имитируют оргазм, имитируют жизнь. Ты делаешь механические движения, выдаешь заученные звуки, а внутри считаешь минуты до конца смены и думаешь, что купить на ужин.

Он протянул руку и аккуратно убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы были теплыми и совсем не требовательными.

— Я стал забывать, как это — когда по-настоящему. Когда сердце бьется не от физической нагрузки, а от того, что рядом конкретный человек. Я превратился в функцию. В машину для удовольствия.

— И тут появилась я, — усмехнулась я. — Девушка, которая пишет самую откровенную ложь на свете, сидя в кофейне с ноутбуком.

— Именно, — он серьезно кивнул. — Ты пишешь ложь, но чувствуешь правду. Я читал твои книги, Кать. Там, за всеми этими штампами и нефритовыми жезлами, есть… нерв. Тоска. Желание близости. Ты — теоретик, который чувствует глубже, чем все практики, с которыми я работал за последние пять лет.

Я почувствовала, как краснею, и на этот раз не от стыда, а от удовольствия. Это был самый странный и самый лучший комплимент в моей жизни.

— Это диагноз, доктор Громов?

— Это наблюдение. Знаешь, почему я здесь? Не потому, что ты красивая. Хотя ты чертовски красивая, особенно когда злишься или требуешь справку. И не из-за сюжета. А потому что рядом с тобой я впервые за долгое время чувствую себя не Максом Громом. Я чувствую себя просто Денисом. Мужиком, который хочет спать, хочет нормальной еды и хочет женщину, которая настолько себя уважает, что посылает меня нахер без анализов.

Я рассмеялась, и последнее напряжение, сковывавшее тело, ушло.

— Справка точно нужна? — его голос прозвучал уже сонно, с хрипотцой.

— Обязательно, — подтвердила я, хотя моя решимость таяла с каждой секундой.

Он снова лег на спину, но на этот раз властно притянул меня к себе. Его тяжелая рука легла мне на талию — собственнический жест, дарящий внезапное и забытое ощущение полной безопасности.

— Тогда завтра. Всё завтра. Клиника, анализы, разборки с твоей мамой, война со Стасом. Я всё решу.

Я устроилась поудобнее, положив голову ему на плечо и вдыхая его запах.

— Ты правда все это решишь?

— Я же Громов, — хмыкнул он мне в макушку, и вибрация его смеха отозвалась в моем теле. — По канону положено. Герой решает проблемы, героиня восхищается. Разве не так ты писала?

— Так… — зевнула я, чувствуя, как сознание начинает уплывать в темноту. — Только не забудь про пять страниц…

— Спи, писательница. Напишем. Всё напишем.

Его дыхание выровнялось, стало глубоким и спокойным. Я лежала, слушая ритмичный стук его сердца, и думала о том, что это, наверное, самая скучная сцена в моей жизни. Никакого секса, никаких акробатических этюдов, никаких криков страсти. Просто двое смертельно уставших людей в одной кровати.

И это было лучше любой книги.

Клавиатура моего ноутбука, наверное, дымилась. Я не уверена, потому что мои глаза высохли настолько, что я с трудом могла моргать.

За окном уже рассвело. Серый, унылый питерский рассвет, который обычно вызывает желание повеситься, но сегодня он казался мне триумфальным.

Я поставила точку.

Семнадцать тысяч знаков. Семнадцать тысяч знаков чистейшей, незамутненной эротики, которую я напечатала, сидя в трех метрах от живого, теплого и, судя по всему, очень уставшего мужчины, который бессовестно дрых в моей постели.

Ночью, просле откровенного рассказа Дениса, уснуть мне не удалось, хотя, я кажется даже начала проваливаться в сон, только вот мой воспаленный мозг решил, что сон для слабаков и пора бы писать.

Секс отменился. Но муза, эта стерва, решила, что раз уж организм настроился на волну, энергию надо куда-то девать. И я писала. Я убивала героев, воскрешала их, заставляла заниматься любовью на люстрах и в лифтах, пока реальный прототип мирно сопел.

Звук льющейся воды в ванной стих.

Я потянулась в кресле, чувствуя, как хрустнул каждый позвонок. Шея затекла, голова гудела, как трансформаторная будка.

Дверь ванной открылась, и в комнату повалили клубы пара.

— Охренеть, — прошептала я, глядя на экран ноутбука, лишь бы не смотреть туда, куда смотреть хотелось больше всего.

Денис вышел из ванной. Из одежды на нем было только полотенце, небрежно обмотанное вокруг бедер. И, честно говоря, полотенце справлялось со своей задачей на троечку. Капли воды стекали по его широкой груди, путались в дорожке волос на животе и исчезали под белой махровой тканью.

Он выглядел свежим, бодрым и преступно довольным жизнью.

Я сделала вид, что очень занята выравниванием абзаца.

Денис прошел через комнату, оставляя мокрые следы на моем ламинате, и остановился за спинкой моего кресла. Я почувствовала запах. Мой шампунь «Лаванда и ваниль». На двухметровом мужике это пахло странно, но чертовски возбуждающе.

— Доброе утро, — его голос был низким, с той самой утренней хрипотцой, от которой у нормальных женщин подгибаются колени.

Он наклонился. Его губы, влажные и теплые, коснулись моей шеи, прямо там, где пульсировала жилка. С его мокрых волос на мое плечо упала холодная капля, заставив меня вздрогнуть.