— Так, цирк окончен! — скомандовал он голосом, не терпящим возражений. — Все домой. И спать. Немедленно.

Ирина Павловна отложила последнюю страницу рукописи. Она не стала выравнивать стопку, как делала это обычно. Листы легли на стол веером, небрежно, словно она бросила их, обжегшись.

В кабинете висела тишина. Но не та экзаменационная, которая давила на меня месяц назад. Эта тишина была плотной, вязкой, наэлектризованной. Такой бывает воздух в спальне после того, как двое людей только что закончили делать что-то очень громкое и очень неправильное.

Я сидела в том же кресле, что и в прошлый раз. Но я была другой.

Чувствовала это физически. Мое тело под одеждой больше не было набором комплексов и зажимов. Оно гудело. Оно помнило. Даже сейчас, сидя здесь, в строгом офисе издательства, я чувствовала фантомные прикосновения Дениса на своей коже. Легкое жжение на внутренней стороне бедра, где он укусил меня сегодня утром. Тянущую, сладкую боль в мышцах. И этот вечный, ненасытный зуд где-то в солнечном сплетении, который теперь стал моим постоянным спутником.

Прошло три недели.

Двадцать один день.

Денис сдержал слово. Он устроил мне «интенсив». Он разобрал меня на запчасти и собрал заново, но по какой-то совершенно другой, дикой схеме.

Мы практически не вылезали из постели. Или из душа. Или с кухонного стола. Или с заднего сиденья его машины (да, мы повторили ту сцену из первой главы, и, черт возьми, в реальности это было совсем не так романтично — неудобно, тесно, но до одури грязно и прекрасно).

Я узнала о себе вещи, которые пугали бы меня прежнюю до икоты. Я узнала, что я не нежная фиалка. Я узнала, что мне нравится, когда он груб. Что мне нравится вкус его пота. Что я могу быть громкой, требовательной и абсолютно бесстыдной.

Я открыла в себе бездну.

Раньше я думала, что нимфомания — это просто красивое слово из учебников. Теперь я понимала: это состояние души. Я стала жадной. Мне было мало. Денис, мой выносливый, тренированный профессионал, пару раз смотрел на меня с нескрываемым ужасом.

Вспомнилось, как три дня назад он, лежа пластом на смятых простынях и тяжело дыша, перехватил мою руку, которая снова потянулась к нему.

— Катя, — прохрипел он, и в его голосе была мольба. — Помилуй. Я живой человек. Не киборг. Мне нужно хотя бы полчаса на регенерацию.

— Ты же хвастался выносливостью, — прошептала я, кусая его за плечо.

— Я беру свои слова назад. Ты меня загоняла. Ты монстр, Волкова. Прекрасный, ненасытный монстр.

Я усмехнулась своим мыслям, и Ирина Павловна, заметив это, вздрогнула.

Она сняла очки. Ее пальцы слегка дрожали. Она посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Это… — она кашлянула, прочищая горло. Голос ее сел. — Это не Кира Вулф.

— Вам не нравится? — спросила я спокойно. Меня больше не пугала критика. После того, как Денис критиковал мою технику минета (конструктивно и с практическими примерами), мнение редактора о тексте казалось чем-то вторичным.

— Нравится? — Ирина Павловна нервно рассмеялась. — Катя, это не вопрос «нравится». Это… страшно.

Она встала и подошла к окну, обняв себя за плечи, словно ей стало холодно.

— Твои прошлые книги были… эротичными. Вкусными. Как пирожное с кремом. Сладкие, красивые, безопасные. Женщины читали их, чтобы расслабиться. А это… — она кивнула на рассыпанные листы. — Это сырое мясо. С кровью.

Я молчала. Я знала, о чем она говорит.

Я больше не писала про «взрывы сверхновых» и «нефритовые жезлы». Я вымарала все эти глупые, пластиковые метафоры. Теперь я писала о запахах. О том, как пахнет страх перед первым прикосновением. О том, как унизительно и одновременно возвышенно чувствовать себя полностью подвластной другому человеку. О звуках — не красивых стонах, а хрипах, шлепках, сбивчивом дыхании. О том, что секс — это не всегда про любовь и красоту. Это про власть. Про уязвимость. Про то, как ты отдаешь себя и забираешь другого.

Я писала правду. Ту самую, которую Денис вбивал в меня каждую ночь.

— Я читала, — продолжила Ирина Павловна, не оборачиваясь, — и у меня горели уши. Не потому что там порнография. А потому что там такая… психологическая обнаженка, что становится неловко. Ты вывернула душу наизнанку.

Она резко повернулась ко мне.

— Та сцена в душевой… Где она не умеет, но делает. Где она боится, но чувствует власть над ним… Катя, откуда это?

Я посмотрела на свои руки. На ногтях был свежий лак — темно-бордовый, почти черный. Денис выбрал этот цвет. Сказал, что он мне идет.

— Из жизни, Ирина Павловна. Вы же сами просили. Вдохновение.

— Этот твой… прототип, — она произнесла это слово с осторожностью, как сапер, нащупавший мину. — Он все еще в деле?

— Он теперь не просто прототип, — ответила я, и теплая волна уверенности накрыла меня. — Он соавтор. Редактор реальности.

Ирина Павловна вернулась к столу и села. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. В ее взгляде больше не было снисходительности наставника. Там было уважение. И немного страха.

— Знаешь, — сказала она медленно, барабаня пальцами по столу. — Я думала, мы выпустим это в серии «Романтическая эротика». Но теперь… Нет. Это не формат. Нам придется создавать новую серию. Что-то вроде «Откровение». Или «На грани».

Она взяла рукопись в руки, взвешивая ее.

— Это будет скандал, Катя. Критики нас сожрут. Они скажут, что это слишком грязно, слишком физиологично, слишком… зависимо. Героиня там… она же больна им. Она жить без него не может. Это нездорово.

— А разве любовь бывает здоровой? — парировала я. — Здоровая любовь — это партнерство, уважение и раздельный бюджет. А то, о чем пишу я — это одержимость. Это химия. Это когда ты понимаешь, что без него твое тело тебе не принадлежит.

Я вспомнила сегодняшнее утро. Денис уходил на встречу с юристами — он все-таки разрывал все связи с индустрией. Я стояла в коридоре, сонная, в его футболке. Он поцеловал меня — быстро, жестко — и уже открыл дверь. А меня накрыло такой паникой, таким острым, физическим голодом, что я повисла у него на руке.

«Не уходи», — прошептала я тогда.

«Я на два часа, маньячка», — усмехнулся он, но в его глазах я увидела то же самое отражение. Он тоже был болен мной.

— Хорошо, — Ирина Павловна резко выдохнула, принимая решение. — Мы это печатаем. Без купюр. Оставим все. И сцену с зеркалом, и сцену в машине, и этот финал… Господи, Катя, финал просто уничтожает.

Она посмотрела мне в глаза.

— Ты понимаешь, что после этой книги твоя жизнь изменится? Тебя перестанут воспринимать как девочку, пишущую сказки. Ты станешь… голосом тех, кто боится признаться в своих желаниях.

— Я готова.

— И еще, — Ирина Павловна прищурилась. — Твой Гром. Он ведь реальный человек. Ты не боишься, что кто-то его узнает? Описания слишком… детальные.

Я улыбнулась.

— Те, кто его знают, и так узнают. А остальные… пусть гадают. Это только подогреет интерес.

— Ты стала циничной, Катя, — покачала головой редактор, но в ее голосе звучало одобрение.

— Я стала взрослой, Ирина Павловна.

Я встала, забирая сумочку.

— Когда ждать верстку?

— Через неделю. Мы пустим это в печать вне очереди.

Я кивнула и направилась к двери.

— Катя! — окликнула она меня.

Я обернулась.

— А телефончик ты мне так и не дала, — усмехнулась она, но теперь это была шутка. Она понимала, что эта территория занята. И охраняется злой собакой.

— Он занят, Ирина Павловна. Глубоко и надолго. И, боюсь, у него совсем не осталось сил на других женщин. Я выжимаю его досуха.

Я вышла из кабинета, оставив своего редактора переваривать эту информацию.

В коридоре я достала телефон. Одно непрочитанное от «Громов»:

«Освободился раньше. Забрал твою маму и Лену, везем их в ресторан. Стас тоже напросился (у них с твоей мамой какой-то адский альянс, я боюсь их оставлять одних). Приезжай. И, Кать… я скучаю. Тело ломит. Мне нужна доза. Срочно.»