Это была ложь. Неумелая, плохо отрепетированная ложь.

Я молча смотрела на нее, и мой взгляд, видимо, был настолько пристальным, что она начала ежиться под ним.

— Что ты так смотришь? — пробормотала она, отодвигая свою тарелку. — Я просто даю дружеский совет.

— Странный совет, — ответила я ровно. — Сначала ты говоришь «расслабься и получай удовольствие», а через секунду — «только не спи с ним». Эти два понятия в его случае, как мне кажется, плохо сочетаются. Он не из тех, кто будет со мной просто в шахматы играть.

Мои слова попали в цель. На ее лице промелькнула паника.

— Вот именно! Он опасный! В этом-то все и дело! Пофлиртуй, поужинай, наберись материала для своей книги, но не заходи слишком далеко. Пожалуйста. Ради меня.

«Ради меня».

Эта фраза прозвучала как код. Как сигнал бедствия. Не «ради себя», а «ради меня».

Холод, который зародился во мне после телефонного разговора, превратился в ледяной ком в животе. Я все поняла. Она не просто что-то скрывала. Она врала. И, судя по всему, врала не по своей воле. Ее «дружеский совет» был на самом деле предупреждением. Или, скорее, просьбой. Просьбой, которую ее заставили передать.

Я посмотрела на свою подругу — на ее испуганные глаза, на то, как дрожат ее пальцы, сжимающие салфетку, — и мне стало ее жаль. Она тоже была персонажем в этой истории. Заложницей.

— Хорошо, — сказала я тихо, и Лена вскинула на меня удивленный взгляд. — Я тебя услышала. Не буду.

Она выдохнула так, будто не дышала все это время. В ее глазах промелькнула такая искренняя благодарность, что у меня защемило сердце.

— Спасибо.

Я взяла со стола свой кошелек.

— Пойдем. Я заплачу.

Обед был окончен. И, кажется, вместе с ним закончился и какой-то очень важный этап моей жизни. Этап, где я могла безоговорочно доверять своей лучшей подруге.

Тишина в кабинете Ирины Павловны была такой плотной, что ее можно было резать ножом. Она не давила — она взвешивала. Как будто сам воздух оценивал меня, мои шансы, мою рукопись, лежащую ровным, почти вызывающим прямоугольником на полированной поверхности ее стола.

Прошел почти месяц.

Тридцать один день лихорадки, которую я сама себе устроила. Тридцать один день, состоявший из стука клавиш, литров черного кофе и редких, коротких провалов в сон, наполненный образами кожи, металла и его темных, смеющихся глаз. Я не выходила из дома, кроме как за едой. Я не отвечала на звонки Лены. Я не жила. Я писала.

Денис исчез. После той ночи в клубе он не писал и не звонил. Словно его и не было. Словно он был всего лишь ярким, опасным сном, который подбросил мне в сознание охапку хвороста и растворился, оставив меня одну раздувать из искры пламя. И я раздула. Я выгорела дотла, переплавив все свои неотвеченные вопросы, все свои страхи и все свое постыдное, невысказанное желание в слова. В эту рукопись. В историю про Грома.

Ирина Павловна, мой редактор и крестная мать в литературном мире, молчала уже минут пятнадцать. Для меня это была вечность. Она дочитала последнюю страницу, аккуратно сложила стопку листов, выровняла их по краю стола с точностью хирурга и откинулась на спинку своего огромного кожаного кресла.

Ей было слегка за сорок, и она была абсолютной хозяйкой своей вселенной. Идеальное каре цвета горького шоколада, строгое платье-футляр, дорогие очки в тонкой оправе. Ирина Павловна не просто читала книги — она их чувствовала. Она могла по первому абзацу определить, будет ли текст жить или умрет на складе нераспроданным тиражом. Она сделала меня, Киру Вулф, звездой. И сейчас она решала, останусь ли я ей.

Я сидела напротив, вцепившись в подлокотники кресла, и чувствовала себя школьницей на экзамене. Мое сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Наконец, она медленно сняла очки и положила их рядом с рукописью. Потерла переносицу усталым, долгим жестом. А потом подняла на меня свои серые, пронзительные, как рентгеновские лучи, глаза.

Она смотрела на меня. Не на автора. А на женщину. Долго. Изучающе. Будто пыталась сопоставить меня — девчонку в простых джинсах и свитере — с тем огненным штормом, который только что пронесся по страницам ее стола.

— Катя, — ее голос был тихим, но в этой оглушительной тишине он прозвучал как выстрел. — Кто он?

Я моргнула, сбитая с толку.

— В смысле?

— Не притворяйся, — она даже не повысила тон, но в ее голосе появилась сталь. — Твой Гром. Главный герой. Кто он?

Я сглотнула, чувствуя, как холодеют ладони. Я ожидала чего угодно: критики, правок, разговора о сюжете, о стиле. Но не этого.

— Это… персонаж, Ирина Павловна. Выдуманный, как и все остальные.

Она криво усмехнулась. Усмешка получилась усталой и немного грустной.

— Катюша, я в этом бизнесе двадцать лет. Я читала сотни романов. Я видела тысячи выдуманных персонажей. Они бывают яркими, харизматичными, сексуальными. Но они всегда… немного пластиковые. Как манекены в витрине. Твои предыдущие герои были именно такими. Горячо, технично, профессионально. Но стерильно. Как секс в перчатках.

Она подалась вперед, и ее взгляд впился в меня.

— А этот… — она кивнула на рукопись. — Он живой. Он дышит со страниц. Он опасный, настоящий, грязный. От него пахнет потом, виски и властью. Такое нельзя выдумать, сидя в кофейне на Арбате, моя дорогая. Такое можно только… пережить. Вдохнуть. Почувствовать на своей коже. Так что я спрашиваю еще раз. Кто он?

Я молчала, не зная, что ответить. Признаться? Рассказать про случайную встречу, про тайный клуб, про человека, который перевернул мой мир и исчез? Это звучало бы как сюжет одного из моих же романов.

Ирина Павловна поняла все по моему молчанию. Она снова откинулась на спинку кресла, но на этот раз в ее глазах появилось что-то новое. Не просто профессиональный интерес. Азарт.

— Понятно, — сказала она тихо. — Значит, ты его нашла. Свою музу с дьяволом внутри. Я всегда говорила, что тебе не хватает именно этого. Настоящей, животной эмоции. Ты писала головой, а теперь написала… — она сделала паузу, подбирая слово, — …маткой. И знаешь что?

Она снова взяла в руки рукопись, но теперь смотрела на нее не как редактор, а как ювелир, держащий в руках редчайший алмаз.

— Это не просто твой очередной бестселлер, Катя. Это бомба. Это книга, о которой будут говорить все. Она вынесет тебе мозг, а потом еще и трахнет. Она выведет тебя на совершенно другой уровень. Мы поставим ее главным релизом весны. Сделаем огромную рекламную кампанию.

Я выдохнула. Воздух, который я, кажется, не вдыхала все эти пятнадцать минут, хлынул в легкие. Получилось. У меня получилось. Радость была такой острой, такой всепоглощающей, что у меня закружилась голова.

Я поднялась, готовая благодарить, обнимать, прыгать от счастья. Но Ирина Павловна остановила меня одним жестом.

— А... с этим Громом...

Я замерла.

— У вас что-то есть?

— Я не понимаю, о чем вы, Ирина Павловна, это просто герой моей книги и все. Не отрицаю, прототип есть, но... он только прототип.

Женщина рассмеялась. Сухо, без капли веселья. Это был звук полированного стекла, скользящего по металлу.

— Может, тогда дашь мне контакты этого прототипа?

Воздух в кабинете разом кончился. Я уставилась на нее, не в силах поверить своим ушам. Радость от признания моей книги испарилась, сменившись ледяным, колючим шоком.

— Вы… шутите? — выдавила я.

Ирина Павловна даже не моргнула. Она откинулась на спинку кресла, и ее взгляд стал холодным и оценивающим, как у коллекционера, разглядывающего новый экспонат.

— Я выгляжу как человек, который шутит, Катя? — спросила она ровно. — Судя по твоему тексту, мужчина незаурядный. Интересный. А я, знаешь ли, ценю интересных мужчин. У меня как раз вечер свободен. Может, мне тоже нужно немного… вдохновения.

Вдохновения.

Это слово ударило меня под дых. Внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз, обжигая все на своем пути. Это была не просто ревность — это было чувство святотатства. Будто кто-то пытался залезть грязными руками в мою душу, вытащить оттуда самую суть, самое сокровенное, и использовать в своих целях.