— Браво, доктор, — я захлопала в ладоши, медленно и издевательски. — Сеанс психоанализа окончен? С меня пять тысяч или мы обойдемся бартером за ужин?

Он не отреагировал на колкость. Он просто смотрел на меня с какой-то брезгливой жалостью, которая ранила сильнее любой пощечины.

— Ты просила материал, — сказал он, сунув руку во внутренний карман куртки. — Ты хотела понять, каково это на самом деле.

Он достал сложенный вчетверо листок бумаги. Та самая справка.

— Так вот, записывай, писательница. Это называется «разочарование».

Он небрежно бросил листок на стол, прямо в соус от недоеденного мяса. Бумага мгновенно начала пропитываться жирным пятном.

— Забирай. Можешь вставить в рамочку. Или использовать как закладку в своем блокноте с сердечками. Это единственное «настоящее», что ты от меня получишь.

— Ты уходишь? — мой голос предательски дрогнул, потеряв часть своей язвительности. — А как же двадцать первая глава? «Чистая физика»?

Денис усмехнулся. И эта усмешка была самой страшной из всех, что я видела на его лице. В ней не было ни тепла, ни желания. Только пустота.

— Я передумал, — бросил он, направляясь к двери. — Я не трахаю манекены. Даже очень красивые и дорогие. В них жизни нет.

— Громов! — крикнула я ему в спину, чувствуя, как паника начинает захлестывать горло. — Если ты сейчас уйдешь, ты больше не вернешься в книгу! Я тебя убью! Слышишь? Я сброшу тебя с моста в первой же главе!

Он остановился в дверях. Не обернулся.

— Убивай, — равнодушно бросил он через плечо. — Мне плевать. Для меня эта история закончилась на той странице, где героиня оказалась дурой.

— Сука, я кучу денег потратила.

Денис замер. Его рука, уже лежавшая на дверной ручке, напряглась.

На секунду повисла тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием. Я ждала, что он проигнорирует этот жалкий, меркантильный выкрик и просто уйдет. Но он медленно, очень медленно повернулся.

На его лице не было ни злости, ни боли. Только ледяная, уничтожающая вежливость.

Он сунул руку в карман джинсов и достал кошелек. Не считая, выдернул несколько крупных купюр — явно больше, чем стоил любой мой наряд, даже вместе с туфлями.

И небрежно бросил на тумбочку в прихожей, прямо поверх моих ключей. Бумажки рассыпались веером, одна упала на пол.

— Компенсация за реквизит.

Дверь хлопнула.

Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел в пустой квартире.

Я осталась стоять посреди кухни.

На столе, в лужице соуса, мокла справка с печатью «Здоров». Рядом остывали два контейнера с ресторанной едой.

Тишина звенела в ушах.

— Ну и вали, — прошептала я в пустоту, чувствуя, как к горлу подступает горячий, колючий ком. — Подумаешь. Напугал. Я и без тебя справлюсь. У меня фантазия хорошая.

Я села на стул, на котором он только что сидел. Он еще хранил его тепло.

— Козел, — добавила я громче, пытаясь разжечь в себе злость. — Идиот. Порноактер недоделанный.

Но злость не приходила. Вместо нее пришло осознание того, что я только что своими руками, своим языком и своим страхом уничтожила, возможно, единственный реальный шанс на что-то настоящее в своей жизни.

Я посмотрела на справку. Синие чернила печати начали расплываться от жира.

Слеза, одна, тяжелая и горячая, скатилась по щеке.

— Вот тебе и материал, Катя, — сказала я своему отражению в темном окне. — Глава двадцать первая. Героиня остается одна, потому что она — полная, беспросветная дура. Конец.

Я вдавил педаль газа в пол, и «Мустанг» взревел, срываясь с места.

Ярость. Она была холодной, вязкой и черной, как нефть. Она затапливала меня изнутри, выжигая все те глупые, наивные ростки надежды, которые я позволил себе вырастить за последние сутки.

«Материал». «Учебное пособие». «Прототип».

Слова Кати звенели в ушах, заглушая рык мотора. Я предложил ей всё. Я, мать твою, был готов изменить свою жизнь, вывернуть себя наизнанку, стать нормальным. А она рассмеялась мне в лицо и потребовала оставаться в рамках ее паршивого сюжета. Трусиха. Маленькая, испуганная идиотка, которая боится настоящей жизни больше, чем ядерной войны.

Мне нужно было спустить пар. Срочно. Иначе я кого-нибудь убью. Или разнесу машину об отбойник. Мне нужно было место, где я — закон, где я — Бог, и где никто не смеет говорить мне «нет».

Клуб.

Я влетел на служебную парковку, едва не снеся шлагбаум. Вышел из машины, чувствуя, как мышцы налились свинцом. Мне нужна была боль. Чужая боль, трансформированная в удовольствие. Мне нужна была покорность. Полная, абсолютная, без этих интеллигентских закидонов и сарказма.

У черного входа, как всегда, дежурил Паша. Увидев меня, он вытянулся в струнку.

— Доброй ночи, босс.

Я прошел мимо него, даже не кивнув. Паша, старый волк, сразу почуял неладное — я слышал, как он шагнул в сторону, освобождая дорогу, словно отходя с пути лавины.

Коридоры клуба встретили меня привычным гулом и вибрацией басов. Но сегодня этот звук не успокаивал. Он раздражал. Я шел к своему кабинету, и каждый шаг отдавался глухим ударом в висках.

Мне нужно было решить вопрос со Стасом. Раз и навсегда. Этот ублюдок перешел черту, и сегодня я собирался объяснить ему, где именно эта черта проходит.

Я толкнул дверь кабинета.

Картина не изменилась. Стас сидел в моем кресле, закинув ноги в дорогих оксфордах прямо на мой стол. В руке бокал, на лице — довольная, сытая улыбка человека, который считает, что схватил Бога за бороду.

Увидев меня, он даже не дернулся.

— О, Ден! — протянул он лениво. — А я думал, ты там с нашей писательницей уже вовсю отрабатываешь главу. Или как там у них это называется? Эпилог?

Кровь ударила мне в голову.

Я не стал тратить время на разговоры. Я преодолел расстояние до стола в два прыжка. Схватил его за лацканы пиджака, рванул на себя, сбрасывая его ноги со стола, и с силой впечатал в стену.

Бокал вылетел из его руки и разбился об пол, брызнув виски и осколками.

Стас захрипел, его глаза полезли на лоб. Весь его лоск слетел в одно мгновение, оставив только животный страх.

— Ты что, сука, берега попутал? — прорычал я ему в лицо. — Что за цирк ты устроил у ее матери?

Стас судорожно хватал ртом воздух, пытаясь ослабить мою хватку на горле.

— Ден… Ден, ты чего… — просипел он. — Я же… я же думал, ты в деле!

— В каком, нахрен, деле?!

— Ну… — он скосил глаза, пытаясь избежать моего взгляда. — Я думал, ты вернулся. Решил тряхнуть стариной. Как в старые добрые… Ты окучиваешь девчонку, я беру на себя мамашу, а потом мы везем их сюда, в нашу випку. И обоих… по кругу. Классика же! Семейный подряд!

Меня накрыло волной такого омерзения, что захотелось вымыть руки. Я представил Катю — мою Катю, с ее смешными комплексами, с ее блокнотом, с ее страхом и этой дурацкой просьбой о справке — здесь, в випке, под Стасом.

Я ударил его. Не кулаком, а открытой ладонью, наотмашь, чтобы привести в чувство. Голова Стаса мотнулась.

— Я же сказал тебе, — прошипел я, глядя ему прямо в зрачки. — Она. Не. Аттракцион.

— Да понял я, понял! — заскулил он, поднимая руки в защитном жесте. — Ошибся я, брат! Прости! Я не знал, что у тебя там… чувства и все такое. Думал, просто развлекаешься. Ты же сам говорил, что тебе скучно!

Я смотрел на него — на своего бывшего лучшего друга, партнера — и понимал, что между нами пролегла пропасть. Он остался там, в той грязи, из которой я так отчаянно пытался выбраться.

Я разжал руки. Стас сполз по стене, поправляя пиджак и кашляя.

— Ты псих, Громов, — прохрипел он, потирая шею. — Реально псих. Что с тобой сегодня?

— Я злой, — бросил я, отходя к окну. — Очень злой.

Мне нужно было выпустить этого зверя. Иначе он сожрет меня самого. Мне нужна была разрядка. Грубая, животная, без обязательств и разговоров о "душе".