Вошли в прихожую. Я сбросила туфли-убийцы, испытывая почти оргазмическое облегчение, и мы прошли на кухню. Денис водрузил пакет с едой на стол и начал выгружать контейнеры. Запах жареного мяса, специй и чего-то сливочного ударил в нос, и мой желудок, забыв о романтике, издал приветственный рев.

— Сначала еда, — скомандовал Денис, вручая мне вилку. — Потому что голодная женщина — это страшно, а голодная Катя — это стихийное бедствие.

Мы ели прямо из контейнеров.

И тут, посреди этого гастрономического разврата, в голове закрутилась мысль. Назойливая, как комар. Непонятно, откуда она взялась, но она сверлила мозг, мешая глотать.

Я замерла с вилкой у рта, глядя в одну точку на его черной футболке.

— Ты что-то хочешь спросить? — голос Дениса вывел меня из транса.

Я подняла глаза. Он не ел. Он смотрел на меня, откинувшись на спинку стула.

— С чего ты взял?

— Вижу, Кать. У тебя на лице бегущая строка включилась. Спрашивай.

Я вздохнула, откладывая вилку. Ну, ничего от него не скроешь. Психолог хренов.

— Хорошо, — я выпрямилась, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Ты снимался сегодня?

Его брови сошлись на переносице. Он на секунду замер, словно взвешивая ответ, а потом покачал головой.

— Нет. У меня отпуск. Да и контракт кончился, а новый я не подписывал.

— Контракт? — переспросила я, чувствуя, как внутри что-то екнуло.

— Ага. — Он посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его стал тяжелым, серьезным. — И если у нас с тобой все сложится, я его и не подпишу. Если ты еще и об этом хочешь спросить.

Вилка в моей руке звякнула о край пластикового контейнера.

— Сложится? — переспросила я, чувствуя, как холодеют ладони. — Ты о чем?

Мысль о том, что он вдруг воспринял всю эту нашу игру, этот флирт, эту «творческую лабораторию» серьезно и теперь планирует… что? Отношения? Борщи? Совместную ипотеку? Эта мысль почему-то неприятно кольнула. Нет, не просто кольнула — она резанула страхом. Это было слишком реально. Слишком обязывающе.

— Если ты станешь моей, Кать, — произнес он просто.

Меня как ледяной водой из ведра окатило. Смыло и возбуждение, и аппетит, и радость от его справки в кармане.

— Чего? — выдавила я.

Он чуть подался вперед.

— Я невнятно говорю, малыш, или что? Я говорю о том, что готов завязать с индустрией. Ради нас.

В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит холодильник.

Я медленно отодвинула от себя еду и встала из-за стола.

— Секса не будет.

Денис моргнул. Устало потер переносицу.

— Ну и что опять-то? Справка есть. Я чист. Еда есть. Ты сыта. Что на этот раз? Луна не в той фазе?

— Потому что я не буду твоей, Денис.

Он усмехнулся. Холодно, без капли веселья. Глаза стали колючими.

— То есть ты отказываешься от секса со мной, потому что я предложил тебе… верность? Кать, ты точно писательница? Сюжетный поворот какой-то идиотский.

Я вздохнула, чувствуя, как включается защитная реакция. Сарказм. Мой верный щит.

— Признаю, да, ты хорош, и я тебя хочу, — честно сказала я, встречая его недоверчивый взгляд. — Но опять же, как объект своих историй. Мне просто хочется почувствовать то же самое, о чем я пишу. Набрать материал. Понять, каково это на самом деле. А «стать твоей»… Извини, Громов, но это в мои планы не входит.

Денис медленно поднялся. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Он обошел стол и встал напротив меня. Теперь он не казался домашним. Он снова был Громом. Большим, опасным и злым.

— Материал, — повторил он, и это слово прозвучало как ругательство. — То есть я для тебя — просто говорящий вибратор с функцией обратной связи? Учебное пособие?

— Ну зачем так грубо? — я фыркнула, складывая руки на груди. — Ты — муза. Вдохновение. Прототип. Называй как хочешь. Но не надо путать это с «долго и счастливо». Мы с тобой из разных миров, Денис. Ты привык имитировать чувства на камеру, а я привыкла их выдумывать на бумаге. Мы оба фальшивки. Какое тут может быть «сложится»?

— Ты дура, Волкова, — выплюнул он. — Или просто трусиха.

— Возможно, — я пожала плечами, глядя на него с вызовом. — Но зато честная трусиха. Я не обещаю того, чего не могу дать. А ты… Ты просто решил поиграть в рыцаря, который жертвует карьерой ради дамы. Красиво, пафосно, но даме это не нужно. Даме нужно дописать книгу.

Его ноздри раздулись. Он шагнул ко мне, нависая скалой.

— Значит, книга? — прорычал он. — Значит, ты хочешь просто использовать меня, а потом выкинуть, как черновик?

— Почему выкинуть? — я мило улыбнулась, хотя сердце колотилось где-то в пятках. — Я напишу тебе благодарность в конце. «Посвящается Д.Г., без которого эта глава была бы сухой и скучной». Это вечная слава, Денис. Цени.

Он смотрел на меня так, будто хотел задушить. Или поцеловать. Или и то, и другое одновременно. Желваки на его скулах ходили ходуном.

— Ты невыносимая стерва, — процедил он сквозь зубы.

— Я знаю. Именно поэтому я пишу бестселлеры, а не ванильные сказки. Так что, Громов? Ты остаешься в качестве «материала»? Или твое эго не помещается в эти рамки?

Он рассмеялся. Резким, лающим смехом, в котором не было ничего, кроме горечи.

— Ты самая бесящая женщина, которую я когда-либо встречал.

— Можешь написать об этом в книге жалоб и предложений. Ящик для отзывов — вон там, — я небрежно кивнула в сторону мусорного ведра. — Но учти, я читаю только хвалебные рецензии. У меня тонкая душевная организация.

Денис сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он был похож на вулкан за секунду до извержения, но меня это только раззадоривало. Адреналин бурлил в крови, заглушая тихий, писклявый голос совести, который пытался намекнуть, что я веду себя как идиотка.

— Ты издеваешься? — прорычал он, делая шаг ко мне. — Я тебе душу выворачиваю, предлагаю все бросить, а ты… ты строишь из себя циничную стерву?

— Я не строю, Денис. Я практикуюсь, — парировала ледяным тоном. — И, кстати, «выворачивать душу» — это такое клише. В дешевых мелодрамах обычно после этой фразы герой разбивает вазу или уходит в запой. Ты какой вариант выберешь? Вазу жалко, она из Икеи, но дорога мне как память.

Его глаза потемнели до цвета грозового неба.

— Прекрати прятаться за своим сарказмом, Кать. Это не работает.

— О, поверь мне, это работает отлично. Это мой бронежилет от таких вот… драматических героев, которые сначала снимаются в порно, а потом вдруг решают поиграть в рыцарей и спасти бедную писательницу от ее скучной жизни.

— Я не играю! — рявкнул он так, что на столе звякнула посуда. — Я серьезно! Я хочу быть с тобой. Нормально. По-настоящему. Без камер, без контрактов, без…

— Без чего? — перебила я, язвительно улыбаясь. — Без блондинок? Без групповух? Ой, как благородно! Денис Громов снизошел до моногамии! Аплодисменты в студию!

Его лицо окаменело. Вся злость, которая только что бурлила в нем, вдруг исчезла, уступив место ледяному, пугающему спокойствию. Он смотрел на меня так, будто я была незнакомкой, которая случайно забрела в его квартиру и начала бить посуду.

— Моногамии, — повторил он тихо. Это прозвучало не как вопрос, а как приговор.

— Именно, — я не отступала, хотя внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Я знала, что перегибаю палку. Знала, что делаю больно. Но остановиться уже не могла. Страх перед его внезапным «навсегда» был сильнее здравого смысла. — Или ты думал, я растаю от того, что ты решил сделать мне одолжение и не спать с другими женщинами за деньги? Вау. Какой подвиг. Медаль тебе дать? Или сразу орден Святого Дениса Мученика?

Он медленно выдохнул через нос. Разжал кулаки.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Волкова?

— В том, что я слишком умная для твоих дешевых подкатов?

— Нет. В том, что ты трусиха.

Я фыркнула, вдруг стало невыносимо жарко.

— Оригинально. Это ты уже говорил. Придумай что-нибудь новенькое.

— А зачем придумывать, если это правда? — он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между нами. И от этого движения мне стало физически холодно. — Ты сидишь в своей раковине, обложившись книжками, и боишься высунуть нос в реальность. Тебе проще придумать себе «Грома» — картонного, понятного, предсказуемого, — чем принять меня живого. С моим прошлым, с моими ошибками и с моими чувствами. Потому что живой человек может сделать больно. А персонаж — нет.