Я пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более безразличной.

— Художнику не обязательно сидеть в тюрьме, чтобы написать «Графа Монте-Кристо».

Он не сводил с меня пристального взгляда. Я видела, как в его голове одна мысль цепляется за другую, выстраивая совершенно немыслимую для него теорию.

— Только не говори, что ты девственница, — его голос был тихим, почти шепотом, но в нем звучало абсолютное неверие. — Я не поверю.

Наступила тишина. Тягучая, плотная. Я смотрела на него, на его напряженное лицо, на то, как он ждет моего ответа, и почувствовала укол злого, мстительного веселья. Он думал, что загнал меня в угол. Он ждал, что я сейчас покраснею, начну оправдываться или возмущенно все отрицать.

Я позволила этой тишине затянуться, наслаждаясь его нетерпением. А потом медленно, с самой невинной улыбкой, на которую была способна, ответила:

— А почему, собственно, нет?

«А почему, собственно, нет?»

Эти четыре слова упали в тишину между нами, как четыре камня в неподвижную воду. Круги, которые от них пошли, были огромными. Я видела их в его глазах.

Сначала — недоумение. Чистое, незамутненное, как у ребенка, которому сказали, что Деда Мороза не существует. Оно продержалось ровно секунду.

Затем — шок. Уже не просто удивление, а полное крушение его картины мира. Его челюсть едва заметно отвисла, взгляд застыл, сфокусировавшись на моем лице, будто он пытался прочитать там ответ на главный вопрос вселенной. Он, человек, который провел меня в храм плоти, который дышал мне в ухо обещаниями показать изнанку страсти, который был уверен, что имеет дело с искушенным игроком, — он просто… завис.

А потом пришло оно. Неверие. Упрямое, мужское отрицание самой возможности того, что я сказала. Он моргнул. Раз. Другой. Его мозг лихорадочно искал подвох, шутку, скрытый смысл. Он перебирал все возможные варианты, и ни один из них не укладывался в его реальность. Кира Вулф. Автор самых откровенных романов десятилетия. Женщина, чьими книгами зачитываются миллионы, чьи сцены заставляют краснеть даже самых искушенных. И — девственница? Это было как если бы шеф-повар мишленовского ресторана признался, что никогда в жизни не пробовал еду.

Я смотрела на эту немую сцену на его лице — на эту смену эмоций, на эту отчаянную работу мысли — и не выдержала.

Сначала это был тихий смешок, который я попыталась сдержать, прикусив губу. Но это было невозможно. Весь абсурд, все напряжение последних недель, вся ирония нашей ситуации вырвались наружу. Я рассмеялась.

Громко, от души, запрокинув голову. Я смеялась до слез, до колик в животе, опираясь рукой о стену, чтобы не упасть. Мой смех эхом отражался от стен старого ресторана, смешиваясь с запахом рыбы и речной воды. Это был смех освобождения.

— Ты бы… ты бы видел свое лицо! — выдохнула я сквозь смех, вытирая кончиком пальца выступившую слезинку.

Мой смех вывел его из ступора. Шок на его лице сменился чем-то другим — смесью раздражения, досады и… обиды?

— Это не смешно.

— О нет, Денис, — я покачала головой, все еще пытаясь отдышаться. — Это уморительно. Это самая смешная вещь, которая случалась со мной за последний год.

Я снова посмотрела на его растерянное, почти оскорбленное лицо и опять прыснула со смеху.

— Так это правда? — спросил он, и в его голосе прозвучали стальные нотки. Игра кончилась. Он требовал ответа.

Я перестала смеяться. Выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза. Моя веселость испарилась, сменившись холодной, отстраненной честностью.

— Нет, — сказала я просто.

Он выдохнул. Я видела, как напряжение покидает его плечи. Мир снова встал на свои привычные рельсы. Кира Вулф оказалась не девственницей. Слава богу. Можно было жить дальше.

— Но, — добавила я медленно, и он снова напрягся. — То, что у меня было, Денис, сексом можно назвать с очень большой натяжкой. Так, знаешь… техническое исполнение. Галочка в списке «что нужно успеть до тридцати». Без эмоций, без страсти, без всего того, о чем я так красиво пишу. Так что в каком-то смысле…

Я усмехнулась, глядя на его снова вытянувшееся лицо.

— …ты почти угадал. Я — теоретик. Великий теоретик любви с очень скудной практикой. И да, мне это тоже кажется уморительным.

Денис молчал.

Я думала, он рассмеется. Или скажет что-то едкое. Или просто развернется и уйдет, потеряв всякий интерес к такой бракованной игрушке.

Но он сделал то, чего я ожидала меньше всего.

— Я тебя отвезу, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни жалости. Просто констатация факта.

— Я вызову такси.

— Нет, — он шагнул вперед, взял меня за локоть и повел к машине. Хватка была легкой, но не оставляющей сомнений, что спорить бесполезно. — Поехали.

Мы ехали молча. Тишина в раскаленном коконе «Мустанга» была густой и тяжелой. За окном проносились ночные огни Москвы, размываясь в длинные цветные полосы. Я смотрела на них, а видела только его профиль, вырезанный из темноты светом встречных фар. Он вел машину плавно, сосредоточенно, ни один мускул не дрогнул на его лице. Но я чувствовала, что тишина эта — временная. Как затишье перед бурей.

Он нарушил ее, когда мы выехали на почти пустое Садовое кольцо.

— Как? — спросил он, не поворачивая головы. Голос был ровным, почти бесцветным.

— Что «как»?

— Я не понимаю. Как ты это делаешь? — он все-таки бросил на меня быстрый, острый взгляд. — Как ты пишешь… так? Про то, чего, как ты говоришь, у тебя не было?

Я пожала плечами, глядя на свои руки, лежащие на коленях.

— Что, думал, я веду полевые дневники? Беру интервью после каждого свидания?

— Я не знаю, что я думал, — ответил он честно. — Но точно не то, что ты сидишь и выдумываешь все это из головы.

— А почему нет? Режиссеру не обязательно убивать, чтобы снять хороший детектив. Мне не обязательно… — я запнулась, — …испытывать все на себе, чтобы это описать. Есть книги, Денис. Психология. Анатомия. Искусство, в конце концов.

Он хмыкнул, и в этом звуке было столько скепсиса, что мне захотелось его ударить.

— Книги не научат, как сбивается дыхание, когда чужая рука впервые касается твоей кожи под одеждой. Они не объяснят, почему от одного запаха человека может повести голову. В книгах нет вкуса пота на губах и звука рвущейся ткани. Этого там нет, Кать.

— Хорошо. Хочешь правду? — я повернулась к нему, и мой голос зазвенел от раздражения. — Я — профессиональный вуайерист. Я читаю анонимные форумы, где люди делятся самым сокровенным. Я смотрю интервью с сексологами. Я слушаю пьяные откровения подруг. Я смотрю фильмы. Да, черт возьми, я смотрю порно! Не для удовольствия, а как учебное пособие. Я изучаю Камасутру, как другие изучают сопромат. Я собираю информацию по крупицам, как гребаный Шерлок Холмс, только мое дело — не убийство, а оргазм. Тебя устраивает такой ответ?

Он молчал несколько долгих секунд, барабаня пальцами по рулю в такт музыке, которую слышал только он.

— Ты… маньячка, — наконец произнес он тихо, и это прозвучало не как оскорбление, а как диагноз. Или как высшая степень восхищения.

— Я писатель. Это почти одно и то же.

Он снова замолчал, и эта тишина была уже другой. Не напряженной, а задумчивой.

— Но все это… — сказал он медленно, подбирая слова, — …все это — чужой опыт. Чужие чувства. А как же твои?

Я отвернулась к окну.

— Я наблюдаю. Я слушаю. И я… представляю, — ответила я тихо. — Очень, очень хорошо представляю. Так хорошо, что иногда сама не понимаю, где заканчивается реальность и начинается моя фантазия.

Он снова бросил на меня этот свой изучающий взгляд.

— Представляешь?

— Да.

Он усмехнулся. Тихо, почти про себя. Это была усмешка человека, который только что нашел недостающий фрагмент пазла.

Машина свернула в мой двор и остановилась у подъезда. Двигатель затих, и в наступившей тишине его голос прозвучал особенно отчетливо.