Мой Гром.

Мысль была идиотской, собственнической, абсолютно иррациональной. Я не имела на него никаких прав. Он был почти незнакомцем. Но в эту секунду он был моим. Моим героем, моим кошмаром, моим вдохновением. И я не собиралась им делиться. Особенно с ней.

Я медленно опустилась обратно в кресло. Моя паника сменилась холодной, звенящей яростью. Я посмотрела на своего редактора — на эту сильную, умную, циничную женщину — и впервые увидела в ней не наставника, а соперницу.

И я улыбнулась. Спокойно, даже немного лениво.

— Боюсь, это невозможно, Ирина Павловна.

— Почему же? — в ее голосе прозвучало искреннее любопытство. — Он женат? Или, может, он — плод твоего воображения от начала и до конца?

— Нет, — я покачала головой, не отводя взгляда. — Он вполне реален. Но есть одна проблема.

— Какая?

Я подалась вперед, положив локти на стол и сцепив пальцы в замок. Я смотрела ей прямо в глаза, вкладывая в свой голос всю ту сталь, которой только что научилась у нее.

— Я его еще не дописала.

Ирина Павловна нахмурилась, не понимая.

— В смысле?

— В прямом, — моя улыбка стала шире. — Пока он в моей книге, он — моя собственность. Мой материал. Я его препарирую, изучаю, выворачиваю наизнанку. И я не могу позволить, чтобы кто-то вмешивался в творческий процесс. Знаете, как бывает… постороннее влияние может испортить весь замысел. Финал может получиться совсем не таким, как я планировала.

Наступила тишина. Мы смотрели друг на друга, и это была дуэль. Она бросила мне вызов, и я не просто приняла его — я перевела игру на свое поле. На поле литературы, где я была хозяйкой.

Она смотрела на меня долго, и я видела, как в ее серых глазах удивление сменяется пониманием, а затем — уважением. Она медленно кивнула.

— Понятно, — сказала она, и в ее голосе больше не было вызова, только сухая констатация. — Что ж, ход сильный. Достойный твоего нового уровня.

Она снова взяла в руки мои листы, но теперь смотрела на них по-другому. Будто только сейчас поняла, какой кровью они написаны.

— Береги его, Катя, — сказала она тихо, и я не поняла, о ком она говорит — о герое или о прототипе. — Такие экземпляры — штучный товар. И не только для книг.

Она снова надела очки, возвращая себе вид неприступного редактора.

— Иди. И не забудь про правки.

Я молча встала и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, я услышала ее голос за спиной.

— И, Катя… когда допишешь… финал… все-таки скинь мне его номер. Вдруг он окажется свободен.

Я не обернулась. Просто вышла и плотно закрыла за собой дверь, чувствуя, как дрожат колени. Я только что объявила войну самому влиятельному человеку в моей карьере. И все из-за мужчины, который по факту даже не мой.

Зеркало в прихожей — мой самый честный и беспощадный враг. Оно никогда не врет. Сейчас оно показывало мне незнакомку с темными кругами под глазами и кожей цвета старой бумаги. Месяц безвылазной работы превратил меня в призрака, обитающего в собственной квартире, которая теперь больше походила на бомбоубежище писателя: пустые кружки из-под кофе, стопки книг, разбросанные по полу, и стойкий запах типографской краски, который я, кажется, уже начала источать сама.

Но мне было все равно. Книга была написана. И она была хороша. Это единственное, что имело значение.

Я натянула первые попавшиеся джинсы и старый, но любимый кашемировый свитер. Мягкая ткань была как объятие, как обещание уюта и безопасности в мире, который после встречи с Ириной Павловной снова стал шатким и враждебным. Ее слова о Денисе, ее холодное, собственническое любопытство оставили во рту мерзкий привкус. Будто кто-то прочитал мой личный дневник и теперь насмехался над самыми сокровенными строчками.

Желудок издал громкий, протестующий рык. Не просто урчание, а полноценное требование.

Мне нужна еда. Срочно.

Мозг, подпитываемый одним лишь кофеином, может, и совершил творческий подвиг, но тело объявляло забастовку. Я нащупала в кармане куртки мятую купюру, сунула ноги в кеды и выскочила за дверь, даже не взглянув на себя еще раз. Цель была одна: добежать до круглосуточной шаурмичной в соседнем квартале. Жирной, вредной, но такой спасительной. Это было все, о чем я могла сейчас думать.

Холодный осенний воздух ударил в лицо, как пощечина, заставив меня зажмуриться. После месяца в четырех стенах мир казался оглушительно громким, ярким и… настоящим. Я сделала глубокий вдох, втягивая запах мокрого асфальта и прелых листьев, и решительно направилась к выходу из своего двора.

И замерла.

У обочины, там, где обычно парковались машины соседей, стоял он. Черный, хищный «Мустанг», неуместный в этом сонном спальном районе, как волк посреди овечьего пастбища. А рядом с ним, прислонившись бедром к капоту, стоял его хозяин.

Денис.

Он был в той же черной кожаной куртке и джинсах, руки засунуты в карманы. Он не смотрел в телефон, не оглядывался по сторонам. Он смотрел прямо на мой подъезд. Словно точно знал, в какую секунду я выйду.

Месяц. Месяц оглушительной тишины. Ни одного звонка, ни одного сообщения. И вот он здесь. Просто стоит и ждет.

Все мои отрепетированные сценарии — что я ему скажу, если мы вдруг встретимся, как буду холодна и неприступна — рассыпались в пыль. Осталась только одна, вырвавшаяся против воли, грубая и резкая фраза.

— Ты чего тут делаешь? — голос, отвыкший от разговоров, прозвучал хрипло.

Он медленно отлепился от машины, и на его губах появилась та самая ленивая, сводящая с ума усмешка. Он не выглядел удивленным. Он выглядел так, будто все идет по его плану.

— Тебя жду. — Его голос был спокойным, ровным. Будто ждать меня месяц у подъезда — самое обычное для него занятие.

Кровь ударила мне в виски. Ярость, обида, недоумение — все смешалось в один тугой, горячий ком.

— Зачем?

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Остановился так близко, что я снова почувствовала этот едва уловимый запах его парфюма. Он окинул меня взглядом с головы до ног — растрепанную, бледную, в старом свитере, — и усмешка на его губах стала шире.

— Соскучился.

Одно слово. Брошенное легко, почти небрежно. И оно взорвало мой мир.

Часть меня хотела кричать. Орать, что он не имел права так исчезать, а потом так просто появляться. Другая часть хотела развернуться и убежать, запереться в квартире и никогда больше его не видеть.

Но была и третья часть. Та самая, которая предательски дрогнула внутри. Та, что почувствовала, как по телу разливается глупое, неуместное тепло. Та, из-за которой мое сердце споткнулось и пропустило удар.

— Плохо скучал, — ответила и мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал ровно и холодно. Я сделала шаг в сторону, обходя его, будто он был просто столбом, загораживающим мне дорогу. — Когда люди скучают, они обычно звонят. Или пишут. А не исчезают на месяц.

Я пошла по тротуару в сторону улицы, даже не обернувшись. Каждый шаг давался с трудом. Весь мой организм кричал: «Стой! Повернись! Ударь его! Сделай хоть что-нибудь!» Но я заставила себя идти. Ровно, не ускоряя шаг. Я не покажу ему, что его появление выбило меня из колеи.

Шаги за спиной. Тяжелые, уверенные. Он шел за мной.

— Я дал тебе время поработать, — его голос раздался совсем рядом. Он поравнялся со мной, легко подстраиваясь под мой шаг. Руки все так же в карманах, на лице — ни тени смущения. — Ты же сама сказала, что нашла сюжет. Не хотел мешать творческому процессу.

— Как благородно с твоей стороны.

— Я всегда благороден.

— Ты самовлюбленный нахал.

— И это тоже, — он усмехнулся. — Ты голодная.

Это была не вопрос, а констатация.

— С чего ты взял?

— Ты выглядишь так, будто готова съесть первого встречного. И поскольку первый встречный — это я, мне становится немного не по себе. Давай я тебя лучше покормлю.