— Ну, чего застыла, инспектор санэпидемстанции? — лениво пробормотал он, похлопав ладонью по матрасу рядом с собой. — Ложись. Обещаю не приставать. Справки-то у меня с собой нет.

Я поколебалась секунду, но потом осторожно присела на край, а затем и легла. Не вплотную к нему, а оставив между нами сантиметров тридцать нейтральной полосы. Мы лежали параллельно, глядя на трещинку в штукатурке над люстрой.

В комнате повисла тишина. Но теперь она не была ни напряженной, ни звенящей от страсти. Она была… пустой. И в этой пустоте вдруг стало очевидно, насколько мы на самом деле чужие люди.

Я повернула голову и посмотрела на его профиль. Четкий, резкий, будто высеченный из камня. Я знала, как его губы ощущаются на моих, знала, как пахнет его кожа, знала даже его сценический псевдоним. Но я совершенно не знала Дениса.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — тихо попросила я.

Он даже не шелохнулся.

— Что именно? Размер обуви? Любимый цвет? Или сразу пин-код от карты?

— Перестань, — толкнула его плечом. — Я серьезно. Как-то все это… быстро, что ли.

Он повернул голову ко мне. В полумраке его глаза казались просто темными провалами, но я чувствовала его внимательный взгляд.

— Быстро?

— А разве нет? — я снова уставилась в потолок, начав загибать пальцы, подняв руку перед собой. — Смотри. Первая встреча в кофейне. Потом супермаркет и вечеринка у Лены. Потом клуб. И вот сейчас — это. В сумме мы общались… не знаю, дня три? Четыре?

— Ну, если считать чистое время, то, наверное, да, — согласился он задумчиво.

— Вот именно! — воскликнула, поворачиваясь на бок и подпирая голову рукой. — Между клубом и сегодняшним днем прошел целый месяц. Тридцать дней, Денис. Ты просто исчез. Растворился. А теперь появляешься и ведешь себя так, будто мы уже пуд соли съели.

— Я работал, Кать.

— Работал, — эхом повторила я, чувствуя, как внутри снова поднимается волна детской обиды. — Но позвонить-то ты мог? Или написать? В нашем веке это занимает секунд десять. «Привет, я жив, не скучай». Сложно?

Денис хмыкнул. Он закинул руки за голову, и его бицепсы натянули ткань рубашки.

— Кать, ты теперь знаешь, где я работаю и кем я работаю, — в его голосе прозвучала та самая насмешка, но теперь она была направлена на него самого. — Ты как себе это представляешь?

Он повернулся ко мне всем корпусом, и его лицо оказалось совсем близко.

— Вот представь: перерыв между дублями. Я сижу на краю кровати, вокруг осветители, гримеры поправляют пудру на заднице моей партнерши. Я беру телефон, набираю твой номер и говорю: «Привет, милая, как день прошел?». А на заднем фоне режиссер орет: «Так, в следующей сцене шлепаем громче!», а актриса стонет, потому что репетирует оргазм. Очень романтично, да?

Я представила эту картину. Ярко, во всех деталях, как умею только я. Абсурдность ситуации была такой вопиющей, что я не выдержала, фыркнула, а потом рассмеялась.

— Ну да… — выдавила сквозь смех. — Звуковой фон был бы специфический.

— Вот именно, — он тоже улыбнулся, но улыбка вышла какой-то тусклой. — Я не хотел тащить это в наше общение. К тому же… Ты думаешь, что если это порно, то мы там целыми днями развлекаемся и кайфуем?

— А разве нет? — с невинным видом спросила, хотя уже догадывалась об ответе.

— Нет, — отрезал он. — Это конвейер. Физический труд. Двенадцать часов на ногах… или на коленях, или в других позах. Свет жарит, дублей куча, мышцы сводит. К концу смены я был такой заебанный, что еле ноги волочил до отеля.

Он потер лицо ладонями, словно стирая невидимую паутину усталости.

— Я приходил в номер, падал на кровать и вырубался. Я даже есть не хотел, не то что разговаривать. И уж тем более, — он многозначительно посмотрел на меня, — думать о сексе или отношениях. Мне нужна была тишина.

Я смотрела на него и впервые видела не "Грома", не альфа-самца и не героя-любовника. Я видела просто очень уставшего мужчину, для которого секс стал рутиной, тяжелой и изматывающей. И, честно говоря, это делало его гораздо более реальным, чем все мои фантазии.

Но я не могла упустить шанс подколоть его. Писательская натура брала свое.

— Ох, бедняжка, — протянула я с наигранным сочувствием, похлопав его по плечу. — Какая же все-таки тяжелая у тебя работа.

Денис приоткрыл один глаз и посмотрел на меня с немым предупреждением.

— Издеваешься?

— Немного. Просто звучит так, будто ты вагоны разгружал, а не с красивыми женщинами кувыркался. Шахтеры бы тебе посочувствовали.

Он резко протянул руку, поймал меня за запястье и дернул на себя. Я не удержала равновесие и уткнулась носом ему в плечо. От него пахло той самой "работой" — усталостью, дорогой кожей и чем-то неуловимо мужским.

— Зря смеешься, писательница, — проворчал он мне в макушку, но руку не убрал, удерживая меня рядом. — Попробовала бы ты изображать дикую страсть по команде "Мотор", когда у тебя спина ноет, а партнерша перед съемкой наелась лука. Я бы посмотрел на твое вдохновение.

Я затихла, прислушиваясь к биению его сердца. Оно стучало ровно, успокаивающе.

— Ладно, — пробормотала я куда-то в его рубашку. — Считай, что оправдан. Но в следующий раз хотя бы смайлик пришли. Чтобы я знала, что тебя не загоняли там до смерти.

— Договорились, — его рука начала медленно, лениво поглаживать меня по спине. Просто так. Без намеков. — Рассказать еще что-нибудь?

— Давай. Почему пришел в эту профессию?

Денис вздохнул, и его грудь тяжело поднялась и опустилась под моей щекой.

— Ты, наверное, ждешь историю в стиле Оливера Твиста? — хмыкнул он. — Голодное детство, побои, побег из дома в четырнадцать лет?

— Ну, это добавило бы драматизма, — согласилась я. — Читатели любят страдать вместе с героем.

— Придется их разочаровать. Никакой драмы. Просто... скука и правила.

Он замолчал на секунду, подбирая слова.

— Родители у меня консервативные. Даже слишком. Отец — бывший военный, полковник в отставке, человек-устав. Мать — учительница музыки, по воскресеньям поет в церковном хоре. У нас дома слово «секс» не произносили вообще. Для них это было что-то сугубо функциональное, исключительно для размножения. Как заправка машины бензином. Никакого удовольствия, только долг перед родиной и демографией.

Я хихикнула, представив маленького Дениса, марширующего по квартире под командный голос отца.

— Так они меня и воспитывали, — продолжил он. — «Денис, спину ровно», «Денис, оценки», «Денис, девочки — это ответственность». Я был идеальным сыном. До шестнадцати лет.

— А что случилось в шестнадцать? Гормоны объявили войну уставу?

— Типа того. Я вдруг заметил, что девочки на меня смотрят. И не просто смотрят, а... — он сделал неопределенный жест рукой. — В общем, я понял, что у меня есть рычаги влияния, о которых папа-полковник в своих лекциях не упоминал. Я начал качаться, занялся спортом. И стал вести двойную жизнь.

Он перебирал мои волосы, наматывая прядь на палец.

— Дома я был прилежным мальчиком, который доедает суп и учит уроки. А за порогом... Я стал, как это сейчас модно говорить, крашем всей школы. Потом колледжа. Я понял, что мне это нравится. Нравится, как на меня смотрят, нравится брать то, что хочу. И я, скажем так, пошел по наклонной. В плане секса. Мне всегда было мало. Одной, второй, третьей... Я искал пределы. Думал, что насытюсь, но чем больше пробовал, тем быстрее становилось скучно.

— И ты решил, что лучший способ борьбы со скукой — это сниматься в порно?

— Нет. До этого было еще далеко. Сначала я пошел учиться.

— На кого? Физрук? Актерское мастерство?

Денис помолчал, наслаждаясь паузой, а потом выдал:

— На психолога. Клиническая психология. Красный диплом.

Я резко подняла голову, чуть не ударив его подбородком в челюсть. Уставилась на него, пытаясь понять, разыгрывает он меня или нет.

— Ты сейчас серьезно? Ты — психолог?