Я буду участвовать в Zoom-сессиях и могу хоть каждый вечер письменно подтверждать, что я трезв. Но нанимать кого-то, чтобы он нянчился со мной круглые сутки, следующие три недели и два дня? Да ни за что, мать вашу.

Если уж совсем припрёт, я мог бы попросить свою подругу Эми помочь мне, когда вернусь в Лос-Анджелес. Когда-то она была моей личной ассистенткой в туре — после непростого начала она справлялась на ура, так что я знаю, что она отлично бы подошла. Да, сейчас у неё есть ребёнок. Но уверен, если я объясню ситуацию Эми и Колину, они могли бы приехать все вместе, с сыном Рокко. Типа семейного отпуска. Мой дом ведь прямо на пляже.

Светофор снова загорается зелёным, и я поворачиваю налево, как велит навигатор.

Однако, проехав совсем немного по тихой жилой улице, я слышу ещё один сигнал телефона. На экране снова Пола, и сообщение длинное — поэтому я съезжаю на обочину, чтобы прочитать.

У тебя два варианта. Первый — принять это щедрое предложение реабилитационного центра, выполнить все их требования, получить подтверждение о завершении программы через три недели и два дня и жить дальше. Второй — отказаться от этих условий, официально прервать реабилитацию до её окончания и понести последствия. Решай. Дай знать, что ты выбираешь.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — ору я в тесном салоне машины, ударяя ладонью по рулю. Я прекрасно понимаю, что поставлено на карту. Когда я разнёс тот пентхаус в нью-йоркском отеле три месяца назад, в ночь, когда умерла моя мать, я нанёс достаточно ущерба, чтобы моя истерика превратилась в грёбаное уголовное дело. Судья тогда сжал мои яйца в тисках, отправив в реабилитацию вместо тюрьмы. А потом подключилась страховая компания и сделала завершение реабилитации обязательным условием для страхования будущего тура.

Тяжело выдохнув, я нажимаю кнопку вызова Полы.

— Ты звонишь, чтобы я напомнила тебе список последствий, если ты бросишь реабилитацию? — спокойно спрашивает она с притворной вежливостью. — Или потому, что наконец понял, что выбора у тебя нет?

— Ты уверена, что я не могу получить хотя бы пару дней отсрочки, пока я здесь, в Прери-Спрингс? Я найму коуча по трезвости, когда вернусь в Лос-Анджелес.

— Он нужен тебе уже сегодня. Но есть и хорошая новость. Я уже провела проверку биографии Обри Кэпшоу — она чиста. Пожалуйста.

— Обри Кэпшоу?

— А почему бы и нет? Ты же и так собираешься заманить её на должность няни для Рейн. Так что просто заплати ей немного больше и добавь к обязанностям присмотр за тобой на ближайшие три недели и два дня.

— Я не собираюсь рассказывать Обри о своей обязательной реабилитации, Пола. У нас и так достаточно проблем, без того чтобы я добавлял ещё и это. Обри не знает, что я сегодня к ней еду, так же как и моя дочь. Я получил адрес у тебя, сел на первый утренний рейс до Биллингса, взял машину напрокат и проехал час до Прери-Спрингс. И вот я здесь.

— Если у тебя есть идея получше, чем нанять Обри, чтобы она присматривала и за тобой, и за Рейн, я вся во внимании, — говорит Пола. — Хотя, прежде чем ты меня просветишь, напомню: сегодня до десяти вечера по тихоокеанскому времени твой наставник по трезвости должен впервые официально подтвердить, что ты остаёшься трезвым. Так что какая бы гениальная мысль ни пришла тебе в голову, её должно быть легко и быстро реализовать.

Я чувствую себя как зверь в клетке. Но всё же я не уверен, что Обри мой единственный вариант.

— До десяти ещё уйма времени, — бормочу я. — Я скажу тебе, что решу, чуть позже.

— Как знаешь. Ты далеко от дома Обри?

— Ровно ноль целых три десятых мили. Я съехал на обочину, чтобы поговорить с тобой, на жилой улице за углом от её дома.

Пола облегчённо выдыхает.

— И не забудь, Калеб: у тебя только один шанс произвести первое впечатление. Когда встретишься с Рейн, помни — ты большой и весь в татуировках, так что тебе стоит присесть на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и…

— Я сам разберусь, — резко обрываю я, чувствуя раздражение. — Созвонимся позже.

Честно говоря, я ни черта не понимаю в детях, но уж достаточно соображаю, чтобы не врываться туда как слон в посудную лавку и не начинать командовать двухлетней малышкой, которая всего несколько недель назад потеряла маму.

Закончив разговор, я снова завожу арендованную машину; после пары поворотов, уводящих меня всё глубже в засаженный деревьями район, роботизированный голос в телефоне сообщает, что я прибыл к месту назначения. Дом Кэпшоу.

Дом небольшой, но уютный. Одноэтажный, ухоженный. Судя по виду — две спальни и одна ванная. Моя дочь сейчас в этом доме? Есть ли там вообще кто-нибудь? Если нет, то Прери-Спрингс маленький городок, и я всё равно встречу свою дочь рано или поздно. Скорее всего, самое позднее уже сегодня. От этой мысли по коже бегут мурашки.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоить нервы, засовываю телефон в карман, беру рюкзак и выхожу из машины. Широкими шагами направляюсь к дому, но не успеваю дойти до крыльца, как слышу пронзительный, счастливый смех и визг. Они доносятся с другой стороны деревянного забора, из заднего двора. По наитию я подхожу к забору и заглядываю.

При моих шести футах с лишним мне легко посмотреть поверх вертикальных досок. И когда я это делаю, у меня замирает сердце: источник этого смеха — та самая девочка с фотографии. Рейн Бомонт. Крошечная блондинка с мягкими кудряшками, которые подпрыгивают при каждом её шаге. По лужайке за ней в шутку гоняется эффектная брюнетка с бесконечными ногами.

— Я тебя догоню! — смеётся длинноногая брюнетка, а Рейн визжит от чистой радости, ковыляя по траве.

У меня щиплет в глазах, хотя я улыбаюсь. Господи, смех моей малышки звучит точь-в-точь как смех моей мамы, только на куда более высокой ноте.

Меня снова накрывают стыд и сожаление, на этот раз из-за того, что после того короткого письма от Клаудии с сухим «отвали» я не стал бороться за своё до конца. Я писал ей ещё раз спустя несколько месяцев, пытался связаться через соцсети; но когда все сообщения вернулись назад и стало ясно, что Клаудия заблокировала меня повсюду, я принял, как теперь понимаю, ужасное решение — оставить всё как есть. Попробовать снова позже. В то время маме становилось всё хуже, и мне казалось, что у меня и так проблем выше крыши, чтобы вскрывать банку с червями, которая, возможно, и не принесёт желаемого результата вовремя. Я думал: единственное, что может быть хуже, чем не рассказать маме о внучке, это дать ей ложную надежду на встречу с ней.

Но сейчас, глядя на своего ребёнка, на свою плоть и кровь, я понимаю, какую страшную ошибку совершил. Как я мог не осознать ту неразрывную связь, которая возникает в тот самый миг, когда на свет появляется маленькое чудо с твоей ДНК в каждой чёртовой клетке его крошечного тела? Вон тот человечек — мой, чёрт возьми. И никто, ни Ральф Бомонт, ни Обри Кэпшоу, ни даже Клаудия Бомонт с того света не сможет отнять её у меня теперь, когда я наконец понял, какую ошибку допустил.

Пока я стою, словно заворожённый, наблюдая за этой сценой, длинноногая брюнетка, полагаю, это и есть Обри Кэпшоу, ловит мою сияющую от счастья дочь, подхватывает её на руки и осыпает шумными, энергичными поцелуями, вызывая у Рейн новый взрыв смеха.

— Ты быстрая, но я быстрее! — игриво кричит брюнетка.

— Нет, я быстрая-быстрая! — отвечает Рейн, всё ещё заливаясь смехом.

— Да? Ну тогда покажи! — Обри ставит Рейн на землю, и они снова повторяют ту же игру в догонялки, свидетелем которой я только что был.

Сначала я полностью сосредоточен на Рейн. Долго. Но когда мой взгляд всё-таки переходит на Обри, до меня доходит, что она чертовски красива. Длинные загорелые ноги. Блестящие тёмные волосы, струящиеся по плечам. Гладкая, сияющая кожа и свежая, «девчонка по соседству» внешность, которая безумно меня привлекает. У меня ещё не было секса в трезвости. Вообще никакого секса уже как минимум полгода. И я внезапно остро ощущаю каждую минуту этого воздержания.