— Я заметила это у тебя на шее раньше, — Обри указывает на бок моей шеи. Точно в то место, где у меня набит этот самый символ «Си-Бомб».

— Угу.

Теперь, когда она упомянула одну из моих татуировок, я жду, что разговор пойдёт по привычному сценарию: Обри спросит, что значит та или иная тату, или похвалит какой-нибудь рисунок. Но, к моему удивлению, она не следует обычному шаблону.

Проведя пальцами по вырезанному знаку, она тихо говорит:

— Похоже, у тебя с этим местом связано много воспоминаний, да?

Грудь сжимается. Это ещё мягко сказано. Быть здесь — всё равно что навестить призрак самого себя: более молодого Калеба Баумгартена, который обожал приезжать сюда, чтобы сбежать и забыть о стрессе.

— Да, воспоминаний хватает, — неопределённо бормочу я. Перехватываю рюкзак и прочищаю горло. — Ладно, пошли, нянька. Тебе же в туалет, да?

Я решительно отхожу от дерева, не оглядываясь.

— Зайдём с задней двери. Мы, наверное, уже по щиколотку в грязи.

— Обожаю этот деревенский вайб, — бормочет Обри, оглядывая гостиную. Она кивает в сторону потолка. — Эти открытые балки просто шикарны.

— Их не было в прошлый раз, когда я здесь был.

Она указывает через всю комнату.

— И камин из камня тоже классный.

— Когда я был совсем мелким, мы делали в этом камине сморы².

— О-о-о, нам обязательно нужно сделать это с Рейн.

Рейн.

От одного упоминания имени дочери мой пульс учащается. Не могу поверить, что её маленькие ножки будут бегать по тем же деревянным доскам, по которым мои собственные двухлетние ноги топали больше тридцати лет назад.

— Отличная идея. Завтра, перед тем как заехать за ней, давай заскочим в магазин за продуктами.

Впервые с того момента, как наши взгляды встретились через деревянный забор, Обри выглядит так, будто может меня стерпеть. По крайней мере, она уже не выглядит так, будто мечтает сомкнуть руки у меня на шее и сжать.

— Осмотрим дом? — предлагаю я.

— Давай.

Мы бродим по дому и убеждаемся, что дед действительно пристроил третью спальню с западной стороны, а также заменил все окна и капитально обновил единственную ванную.

— Есть мысли насчёт ремонта и улучшений? — спрашиваю я, когда мы возвращаемся в гостиную.

— Всё зависит от того, что ты собираешься делать с домом. Если хочешь вложиться и сделать его своим личным убежищем, придётся сделать больше, чем если ты планируешь выжать максимум прибыли при продаже, понимаешь?

Я оглядываюсь, мысленно зависая. Если я получу полную опеку над Рейн, я, скорее всего, захочу сохранить этот дом, чтобы иногда привозить сюда дочь. Но если опеку я не получу, уверен, сестра захочет продать дом и разделить деньги, ведь ей здесь никогда не нравилось. И в таком случае, возможно, мне будет слишком больно, чтобы сопротивляться её решению.

— Пока не знаю, — неопределённо отвечаю я, отводя взгляд от Обри. Последнее, чего мне хочется, чтобы она заметила мою неуверенность в исходе суда. Я в целом уверен и настроен решительно, но, если честно, здесь я немного не в своей тарелке. А Обри я хочу показать, будто полностью контролирую ситуацию.

— Думаю, тебе стоит определиться с намерениями, прежде чем что-то серьёзно менять, — говорит Обри. — В любом случае, я бы рекомендовала заменить гниющую террасу из соображений безопасности. А если потом решишь оставить дом себе — обновить кухню и добавить вторую ванную.

Это почти в точности тот же список, который я мысленно составил сам, за исключением второй ванной. Но теперь, когда Обри это озвучила, спорить с этой идеей трудно. Если этот дом станет местом отдыха для меня и растущей дочери, Рейн наверняка оценит собственную ванную, когда подрастёт.

— Думаю, террасу я сделаю сам, пока мы здесь, — говорю я. — А остальное решу после суда.

— Раз уж ты всё равно будешь перестраивать террасу, можно предложить совершенно новый дизайн?

Я спрашиваю, что она имеет в виду, и Обри поднимает ладонь и начинает объяснять, водя указательным пальцем в воздухе. К тому моменту, как она заканчивает, я полностью впечатлён. Более того, кажется очевидным, что лучше просто в точности следовать её задумке.

— Ты в этом хороша, — говорю я.

Обри краснеет.

— Я всё лето в старших классах работала у папы. Наверное, кое-чему научилась.

— Это заметно. — Я улыбаюсь ей, но она, как и прежде, не отвечает взаимностью. С тяжёлым вздохом добавляю: — Ладно, спасибо. Завтра куплю материалы и начну.

— Мой папа сейчас, конечно, не в форме, но я уверена, он сможет собрать небольшую бригаду, чтобы помочь тебе закончить террасу как можно быстрее.

Я качаю головой.

— Скорость не важна. Мне нравится работать руками и гордиться хорошо сделанной работой. Но советы и контроль твоего отца я с радостью приму.

На губах Обри мелькает едва заметная улыбка.

— Мой отец точно такой же. Я унаследовала это от него. Мы оба гордимся хорошо сделанной работой.

Я изо всех сил стараюсь снова не улыбнуться, учитывая, что мои прошлые попытки наладить контакт с ней не увенчались успехом. Обри чертовски милая и сексуальная одновременно. И ещё чертовски приятная, даже несмотря на то, что меня она, очевидно, терпеть не может.

— Если я решу заняться и остальными проектами, которые ты предложила, — говорю я, — я найму твоего отца, когда он будет готов работать.

Щёки Обри заметно розовеют.

— Правда? Спасибо. Ему это очень пригодится. Когда его допустят к работе, он будет в довольно глубокой финансовой яме. Не говори ему, что я тебе это сказала. Но, увы, это правда.

У меня сжимается желудок от тревожного выражения на её красивом лице. Точно такое же было за ужином, когда мать сказала, что отказалась от помощи, предложенной фестивальным комитетом.

Обри проводит ладонью по руке и прочищает горло.

— Ну, а во сколько ты обычно ложишься спать? Как твой консультант по трезвости, я должна знать твой распорядок

— Я довольно вымотан. Думаю, приму горячий душ и скоро лягу.

— Меня это устраивает. Я тоже устала. Рейн прошлой ночью снова проснулась из-за кошмара, так что я опять толком не выспалась.

Мои брови сходятся на переносице.

— Рейн снятся кошмары?

— Каждую ночь, с тех пор как… — Обри не заканчивает фразу, но ей и не нужно: её подавленный взгляд и блестящие от слёз глаза говорят сами за себя.

Я понятия не имею, что сказать. Когда люди пытались утешить меня после смерти матери, их слова всегда казались не искренними, какими бы благими ни были намерения. Поэтому в итоге я игнорирую эмоции, захлёстывающие лицо Обри, и возвращаюсь к теме разговора.

— Тебе не нужно бодрствовать ради меня. Если ты вымотана по любой причине, можешь идти спать первой — независимо от того, сплю я или нет.

Обри смотрит на меня так, будто я сошёл с ума.

— Каждый вечер в десять мне нужно отправлять форму, подтверждающую, что ты был хорошим мальчиком весь день, помнишь? И я не могу этого сделать, если просплю работу.

Я фыркаю.

— Думаю, работа не требует, чтобы ты подстраивалась под мой график сна, Обри. — Я киваю в сторону освещённого луной озера и тёмных деревьев за огромными окнами. — Особенно здесь, где на мили вокруг ничего нет.

Обри качает головой.

— Мне за это платят, так что я собираюсь выполнять работу максимально хорошо. — Она поднимает указательный палец. — Кстати, об этом. Мне лучше сделать быстрый обход дома перед сном.

— Обход дома?

— На наличие алкоголя. Вдруг кто-то из постояльцев что-то оставил.

Я закатываю глаза.

— Не думаю, что это необходимо.

Обри, оглядываясь вокруг, игнорирует мой комментарий.

— Я начну с кухни. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я начала с твоей спальни.

Я шумно выдыхаю.

— Кухня подойдёт.