Я обмениваюсь ещё одним взглядом с мамой. Тем самым, который означает: «Он мне не нравится».

— У Обри тоже хороший глаз, — говорит папа, не замечая нашего немого диалога. — Она работала у меня летом в старших классах и всегда отлично подмечала детали.

Я похлопываю папу по руке.

— Не переоценивай меня. Я умею пользоваться электроинструментами и следовать твоим подробнейшим инструкциям буква в букву, и, в общем-то, всё.

— Не принижай себя, Кексик, — улыбается папа. — К концу каждого лета ты лучше всех моих менеджеров умела курировать проекты.

Калеб улыбается мне.

— Талантливая женщина.

И снова моё тело дёргается от его взгляда, так же как тогда, когда Калеб посмотрел на меня, говоря о запретном плоде.

Мама переводит взгляд с Калеба на меня.

— Обри, солнышко, поможешь мне убрать со стола?

— Давайте я помогу, — говорит Калеб, вставая.

— Нет-нет. Ты у нас гость. Если хочешь заняться делом — составь компанию Джо, он там застрял.

Я усмехаюсь. Не знаю, специально ли мама использовала слово «застрял», но если да — я искренне восхищена её тонкой язвительностью.

Не осмеливаясь посмотреть в сторону Калеба, я собираю тарелки со стола, мама берёт блюда, и мы обе быстро ускользаем на кухню.

Как только мы оказываемся вне досягаемости мужских ушей, мама шепчет: — Перестань с ним флиртовать, Обри.

— Что? — вырывается у меня.

— Ты меня слышала. Ничем хорошим это для нас не закончится, если ты продолжишь. Так что прекрати.

— Мам… я не флиртую. Если кто и флиртует, так это он.

Мама выглядит неубеждённой.

— Ты можешь думать, что если сблизишься с ним, это пойдёт нам на пользу. Но когда он неизбежно потеряет интерес, что тогда? Нам конец.

Я закатываю глаза.

— Меня к нему вообще ни капли не тянет. А даже если бы тянуло, я бы ничего не стала делать. Где твоё доверие?

После ещё одного долгого, предостерегающего взгляда мама вместе со мной начинает загружать посудомоечную машину. Закончив с этим, я беру брауни, которые испекла днём, и выхожу с ними в столовую, а мама остаётся домывать кастрюли и сковородки. Но когда я возвращаюсь в обеденную зону, ни Калеба, ни папы там уже нет. Я заглядываю в гостиную и обнаруживаю, что папы нигде не видно, а Калеб лежит на полу рядом с Рейн, помогая ей раскрашивать очередную страницу в раскраске.

— О, это красиво! — восторженно пищит Рейн, прижимаясь щекой к массивному бицепсу Калеба. И в тот же миг у меня будто разрывается левый яичник.

— Это потому, что у меня лучший учитель на свете, — радостно отвечает Калеб.

— Кто? — невинно спрашивает Рейн.

— Ты, — смеётся он.

— Я?

— А кто же ещё?

Они оба заливаются смехом, и меня накрывают сразу два противоречивых ощущения: во-первых, мой правый яичник присоединяется к левому в полном уничтожении; а во-вторых, на меня опускается дурное предчувствие. Я понимаю, что родители были правы: мне нужно быть на стороне Калеба, а не воевать с ним, иначе в итоге пострадаю именно я.

Переполненная эмоциями, я с громким стуком ставлю брауни на стол, и Калеб поднимает на меня взгляд. Когда наши глаза встречаются, я отчётливо вижу на его лице чистую радость. Очевидно, он совершил огромную ошибку, не желая узнавать Рейн раньше. Очевидно, он упустил шанс познакомиться с лучшим человеком в истории. Но сейчас он здесь. И в интересах нашей малышки, чтобы он был рядом, при условии, что он действительно готов взять на себя роль отца. Время покажет. А пока единственный путь вперёд — помочь Калебу добиться успеха. Не ради него, а ради Рейн. И, в конечном счёте, ради меня самой.

Мама выходит из кухни и ахает, увидев сцену на полу гостиной. Несколько минут она молча наблюдает за Калебом и Рейн, обмениваясь со мной взглядами. Наконец говорит:

— Рейни, солнышко. Пора купаться. Пожелай Калебу спокойной ночи и поблагодари его за то, что он провёл с тобой время.

Рейн обожает купание благодаря цветной пене, которой мама разрешает рисовать на кафеле, так что это гениальный ход. Со скоростью молнии Рейн бросает Калеба, как горячую картофелину, вскакивает с пола и хватает маму за руку.

— Поблагодари Калеба, — напоминает мама, уводя её.

— Спасиба, Куби!

— Нет, это тебе спасибо за урок, — отвечает Калеб, и я с облегчением выдыхаю.

Мамин призыв означал, что Рейн сегодня, как обычно, остаётся ночевать у нас, а не едет к Калебу в домик у озера. И огромное облегчение что он не стал это оспаривать и просить собрать для неё сумку на ночь.

Когда мама и Рейн уходят, я сажусь на диван, сердце гулко бьётся.

— Она невероятная, — говорит Калеб, устраиваясь в кресле напротив.

Да, хочется сказать мне. Ты бы давно знал это, если бы хоть раз за последние два года удосужился с ней познакомиться.

Я делаю глубокий вдох.

— Она к тебе очень тянется.

— Правда? — довольный, Калеб откидывается назад и широко расставляет мускулистые бёдра. — Ну что ж, давай снова поговорим о работе няни.

Чёрт. Нельзя позволить ему задавать тон разговору. Мне нужно дать понять, что сила сейчас у нас, а не у него. Потому что это мы уже знаем и любим Рейн.

— Вот что я думаю, — говорю я, стараясь звучать спокойно. — Пока ты здесь, в Прери-Спрингс, тебе не нужна няня, потому что Рейн будет жить с нами, а ты сможешь навещать её каждый день — либо здесь, либо у себя в домике. Давай дождёмся решения суда по опеке, прежде чем мы...

Он наклоняется вперёд.

— Нет. Мне нужно, чтобы ты и Рейн жили со мной в домике. Всё время, пока я здесь, в Прери-Спрингс.

Чёрт, чёрт, чёрт. Я этого не ожидала.

— Но Рейн счастлива и привыкла жить здесь, со мной и моими родителями. Так что я предлагаю...

— Это не обсуждается. Вы обе переезжаете ко мне.

Мозг будто плавится. Я хватаюсь за слова.

— Но почему? Гораздо логичнее, чтобы я, как всегда, заботилась о Рейн здесь, а ты...

— Дело в том, что мне нужно нанять тебя в качестве моего наставника по трезвости на следующие три недели и два дня, Обри. И одновременно няней для Рейн на тот же срок.

Мой мозг замирает. — Я… Что?

С долгим выдохом Калеб снова откидывается назад и объясняет мне всю ситуацию. Когда он заканчивает, я ещё долго молчу, пытаясь всё осмыслить.

Наконец говорю: — Я не квалифицирована быть наставником по трезвости. Я понятия не имею, как это делать.

— Тебе больше восемнадцати?

— Двадцать четыре.

— Ты способна воздерживаться от алкоголя и наркотиков в течение следующих трёх недель и двух дней?

Я фыркаю.

— Я не пью уже больше двух лет и никогда не принимала наркотики. Я бросила пить ради Клаудии и не оглядывалась назад.

— Поздравляю. Ты квалифицирована.

— Но я не хочу жить с тобой, — настаиваю я. — Я хочу остаться здесь, с Рейн и моими родителями...

— Это не обсуждается, Обри. — Когда я молчу, он раздражённо вскидывает руки. — Я же не держу тебя взаперти. Ты сможешь видеть родителей хоть каждый день. Но ты и Рейн обязаны жить со мной следующие три недели и два дня. Не обсуждается.

Я тру шею, чувствуя, как мне становится жарко и немного дурно.

— Сколько ты заплатишь мне за обе работы?

— Пять тысяч.

У меня замирает сердце. Чёрт возьми. Пять тысяч всего за три недели — это больше, чем я когда-либо зарабатывала! Но он явно в отчаянии, так что, если надавить, можно выбить и больше. Шесть тысяч? По две за неделю, для ровного счёта?

Я уже открываю рот, чтобы назвать новую сумму, но Калеб опережает меня.

— Думаю, это справедливо, учитывая, что ты делаешь сразу две работы, — говорит он. — Но когда закончится часть с трезвостью, и мы узнаем решение суда по опеке, мы пересмотрим твою зарплату как постоянной няни. А пока, раз я здесь, в Прери-Спрингс, считаю честным платить тебе пять тысяч в неделю за обе работы.

В неделю?

Погоди-ка.

Он сказал пять тысяч… в неделю? А не всего?