Наконец-то.

Хоть кто-то в этой комнате еще помнил, зачем мы собрались.

— Жертвой, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Уверена?

— Да.

— Почему?

Я выдержала его взгляд.

— Потому что если бы хотели действовать через меня, не подбрасывали бы знаки Мирены. Не выводили бы меня на старый узор так грубо. Это делается не для союзника. Это делается для козла отпущения.

Илда медленно кивнула.

— Логично.

Архивариус провел пальцем по листу.

— И все же близость к милорду делает тебя фактором риска.

Я устало усмехнулась.

— Не спорю. Но это не делает меня отравительницей.

Хоран подал голос впервые за все заседание:

— На кухне она проверяла соус трижды. Я видел.

Все посмотрели на него.

Он даже не дрогнул.

— И?

— И если бы хотела убить, выбрала бы не тот способ, который сама же заметит первой.

Я посмотрела на него.

Он не встретил взгляда. Смотрел в стол. Но сказанного уже хватило.

Вот так.

Не красиво.

Не громко.

Но в нужную минуту.

И я это запомнила.

После этого зал будто слегка сдулся.

Не в мою пользу окончательно.

Но против меня — уже не так уверенно.

Варн обменялся взглядом с Илдой.

Потом произнес:

— Внутренний круг не находит оснований считать Алину прямой участницей покушения.

Я не выдохнула.

Рано.

Слишком рано.

— Однако, — продолжил он, — учитывая угрозы, старые знаки и чрезмерное влияние ее присутствия на текущий баланс дома…

Вот.

Конечно.

Нельзя же отпустить женщину без нового поводка.

— …Алина признается фигурой повышенного риска и до дальнейшего выяснения остается под личной защитой милорда без права свободного перемещения по западному и нижнему крылу.

Я медленно закрыла глаза.

Прекрасно.

Оправдали.

И тут же официально заперли.

Суд над кухаркой, как и обещано.

Только не топором.

Формулировкой.

— Еще что-нибудь? — спросила я, открывая глаза.

Варн нахмурился.

— Что именно?

— Может, клеймо? Колокольчик на шею? Чтобы совсем уж не потеряться в вашей заботе.

— Не ерничай.

— А вы не называйте клетку защитой.

Тут Арден встал.

Медленно.

И все в зале сразу поняли: хватит.

— Достаточно, — сказал он.

Илда посмотрела на него долгим взглядом.

— На сегодня — да.

— На сегодня — вообще.

Он перевел взгляд на меня.

— Идем.

Это было сказано не как приказ.

Как конец.

И я пошла.

Потому что оставаться в этой комнате хотя бы на лишние три секунды означало либо разбить кому-нибудь лицо, либо себе остатки самообладания.

В коридоре было прохладно.

Камень под ладонью холодный, воздух сухой, факелы ровные.

Нормальный мир после плохой комнаты.

Я дошла до первого поворота и только там остановилась.

— Поздравляю, — сказала я, не оборачиваясь. — Теперь я у вас официально опасная кухарка под личной защитой.

Арден остановился рядом.

Не слишком близко.

И за это я была ему благодарна.

— Это лучше, чем обвинение.

Я резко повернулась.

— Это все еще клетка.

— Да.

— И вас, конечно, устраивает, что решение выглядит именно так.

Он посмотрел прямо.

— Нет.

— Тогда почему вы молчали?

— Потому что выбор был между клеткой и ножом.

Я замолчала.

Потому что это тоже, к сожалению, звучало правдой.

Проклятый замок.

Проклятый дом.

Проклятая его честность, которая каждый раз лишала меня красивой возможности просто обвинить его во всем подряд.

— Я ненавижу ваш мир, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Нет, не знаете. Вы в нем хотя бы родились. А я каждый день просыпаюсь и заново понимаю, что здесь женщину проще держать под замком, чем дать ей право просто быть живой.

Он подошел ближе.

Теперь уже почти вплотную.

— Тогда злись.

— Я и так злюсь.

— На меня тоже.

— Особенно на вас.

Уголок его рта дрогнул.

— Хорошо.

— Не смейте выглядеть так, будто вам от этого легче.

— Не легче.

— А что?

Он смотрел так, что у меня снова сбилось дыхание.

— Спокойнее. Потому что когда ты злишься, ты жива.

Вот после этого мне уже нечего было ответить сразу.

Потому что да.

Он знал.

Лучше, чем хотелось бы.

Я и правда всегда злилась, когда была на грани того, чтобы не развалиться.

— Что теперь? — спросила я после паузы.

— Теперь ты под моей официальной защитой.

— Уже слышала. Звучит отвратительно.

— А неофициально — еще ближе ко мне, чем раньше.

Я подняла глаза.

— Это вы сейчас пытаетесь меня успокоить?

— Нет.

— И слава богу.

Он сделал последний шаг.

Теперь между нами не было почти ничего.

Только воздух, который за последние дни и так уже слишком много знал.

— Я пытаюсь сказать другое, — тихо сказал он.

— Что именно?

Его взгляд опустился к моим губам, потом снова поднялся.

— Что после этого суда я не собираюсь делать вид, будто ты для меня случайность, которую можно спрятать обратно на кухню.

Сердце у меня ударило так сильно, что это было почти больно.

Вот и все.

Они судили кухарку.

А на деле только вынудили его сказать это еще яснее.

Очень неудачный для дома исход.

Очень плохой для моего душевного равновесия.

— Вы же понимаете, что этим делаете мне только хуже? — спросила я почти шепотом.

— Да.

— И все равно…

— Да.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла и сказала:

— Ненавижу, когда у вас одно «да» звучит как приговор и спасение одновременно.

— У нас, кажется, это взаимно.

Я невольно усмехнулась.

Очень коротко.

Очень устало.

— Ужасный человек.

— Знаю.

— А я теперь официально ваша проблемная кухарка.

— Нет.

— Нет?

— Моя женщина, которую этот дом не получит.

Вот.

Вот после этого я уже не смогла даже сделать вид, будто все еще стою на одних только злости и упрямстве.

Потому что да.

Слишком.

Страшно.

Живо.

И без дороги назад.

Он не поцеловал меня.

И я была благодарна.

Не потому что не хотела.

Наоборот.

Потому что после такого поцелуй стал бы уже не слабостью, а клятвой.

А мы оба понимали: сегодня и так было сказано слишком много, чтобы потом выжить без последствий.

Мы молча пошли обратно наверх.

И только у лестницы я поняла, что суд над кухаркой закончился не моим оправданием.

Он закончился тем, что теперь у дома больше не осталось удобной иллюзии.

Я не просто рядом с Арденом.

Я — та, за кого он уже начал платить своим именем.

После суда замок стал тише.

Не спокойнее.

Именно тише.

Как бывает после удара, который услышали все, но еще не решили, вслух о нем говорить или шепотом.

Мне кланялись чуть ниже.

Смотрели чуть дольше.

С дороги отходили чуть быстрее.

Теперь я была не просто кухаркой, не просто женщиной рядом с опасным мужчиной и даже не просто мишенью.

Теперь я стала официальной проблемой дома.

Защищенной им.

А значит — еще более раздражающей для всех, кто привык, что в Арденхолле все решается без учета чужого сердца.

Верхняя кухня встретила меня почти образцовой деловитостью.

И это само по себе уже было подозрительно.

Никто не говорил про суд.

Никто не спрашивал, что там решили.

Даже Рик, который обычно умирал без новостей быстрее, чем без ужина, молчал.

Я вошла, завязала фартук и обвела всех взглядом.

— Что?

— Ничего, — ответила Яна, не поднимая головы от доски.

— Врешь.

— Да.

— Уже лучше.

Марта стояла у печи и помешивала бульон так сосредоточенно, будто там варился не обед, а план спасения всей северной границы.