— Вы звали, — сказала я.

Он обернулся.

В глазах — усталость. И злость. Не на меня. Но и это не делало ее приятнее.

— Да.

— Надеюсь, не для того, чтобы снова сообщить, где именно в вашем замке меня удобнее запереть.

Его взгляд потемнел.

— Ты слышала.

— Не все. Но достаточно.

Он несколько секунд молчал.

Потом сказал:

— Подойди.

Я фыркнула.

— У вас удивительно ограниченный набор романтических жестов.

— Это не жест.

— Конечно. Это приказ.

— Да.

Я подошла.

Не близко.

На разумное расстояние.

Но, похоже, для него разумным оно не считалось.

— Еще, — сказал он.

— Нет.

— Алина.

— Арден.

Он чуть сузил глаза.

Я выдержала взгляд.

И тогда он сам сократил расстояние.

Всего на шаг.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала знакомый запах: холод, дым, металл и что-то глубинно-живое, всегда напоминавшее о пламени.

— На совете говорили о тебе, — произнес он.

— Это я уже поняла.

— Многое.

— И, видимо, ничего хорошего.

— Разное.

— Очень утешает.

Он смотрел на меня слишком пристально.

— Ты злишься.

— Правда? А я думала, это нежность.

— Не дерзи.

— Тогда не ставьте меня в положение, где взрослые мужчины решают, как меня хранить.

На его щеке дернулся желвак.

— Я не позволю.

— Что именно?

— Чтобы они распоряжались тобой.

Я вскинула подбородок.

— А сами?

Тишина.

Попадание.

Точное.

Он медленно выдохнул.

— Ты усложняешь все, что можно.

— А вы упрощаете все, что не имеете права упрощать.

Он подошел еще ближе.

Теперь между нами было совсем мало места.

Слишком мало для спокойного разговора.

— Я удерживаю тебя рядом не потому, что хочу унизить, — сказал он тихо.

— А потому что вам так удобнее.

— Нет.

— Тогда почему?

Он смотрел прямо.

Долго.

Так долго, что у меня снова сбилось дыхание.

— Потому что мысль о том, что тебя могут забрать, злит меня сильнее, чем должна.

Вот.

Вот оно.

Сказано не как признание.

Не как нежность.

Как диагноз, который ему самому не нравится.

И от этого мне стало еще опаснее.

Потому что честность в его исполнении всегда била глубже красивых слов.

— Это плохая новость, — сказала я так же тихо.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Он не отвел взгляда.

— Возможно.

И на секунду мне показалось, что он скажет что-то еще.

Что-то, после чего назад уже не отступить.

Но в конце коридора раздались шаги.

Чужие.

Легкие.

Быстрые.

Арден сразу отступил на полшага.

Лицо снова стало холодным.

К нам подошел стражник, склонил голову:

— Милорд, герцог Эсвальд просит еще одну аудиенцию.

Арден даже не моргнул.

— Нет.

— Он настаивает.

— Пусть настаивает в другом крыле.

Стражник поклонился и ушел.

Я посмотрела на Ардена.

— Вы, я смотрю, умеете быть обаятельным.

— Смотря с кем.

— Меня это совсем не утешает.

Он повернулся к окну.

— Возвращайся к себе.

— Приказ?

— Да.

— Когда-нибудь я начну брать плату за каждое «да».

— Я уже плачу.

Я нахмурилась.

— Чем?

Он посмотрел на меня через плечо.

— Спокойствием.

И вот после этого мне лучше было уйти.

Потому что сердце вдруг сделало очень неправильную вещь.

Оно дрогнуло.

Я вернулась в новую комнату поздно.

Усталая. Злая. Слишком живая внутри.

На постели ничего не лежало — ни серой ткани, ни ленты, ни кости, о которых предупреждала Яна.

Зато на столе стояла маленькая миска с теплым молоком и медом.

И рядом — короткая записка.

Пей перед сном.

Я долго смотрела на нее.

Потом тихо сказала в пустоту:

— Вы невозможный человек.

И все-таки выпила.

Потому что в этом замке под белыми фартуками прятались зависть, обиды и яд.

А вот забота, как ни странно, пахла медом.

На следующий день замок с утра напоминал человека, который еще не проснулся, но уже злится.

Слуги бегали быстрее обычного. В коридорах мелькали рулоны ткани, ящики с посудой, вазы, серебро, подсвечники. Даже воздух был другим — не рабочим, а нервным, натянутым, как перед большим визитом.

Я поняла, что что-то готовится, еще до того, как спустилась в верхнюю кухню.

А когда вошла, поняла и второе: готовится не «что-то», а бедствие в красивой обертке.

— Только не говорите, что у нас праздник, — сказала я, глядя на столы, заваленные продуктами.

— Не праздник, — ответила Марта.

— Хуже?

— Прием.

— Я же сказала: хуже.

Рик прыснул.

Яна закатила глаза.

Хоран даже не поднял головы от мяса.

— Сегодня в Арденхолле гости, — продолжила Марта. — Северные дома, два союзных рода, люди герцога Эсвальда и еще несколько тех, кого я бы лично кормила отдельно и без ножей в радиусе десяти шагов.

— Звучит вдохновляюще.

— И будет вдохновляюще, если никто не сорвет подачу.

— Это уже угроза или еще мотивация?

— С тобой одно и то же.

Я подошла к столу и быстро оценила масштаб катастрофы.

Дичь.

Речная рыба.

Фрукты.

Орехи.

Сыры.

Ящики с зеленью.

Тесто уже под полотнами.

Несколько видов муки.

Кувшины с вином.

И отдельно — коробка пряностей, которую, судя по лицу Марты, разрешалось открывать только в дни, когда хозяин замка особенно не в настроении.

— Сколько человек? — спросила я.

— Сорок два в большом зале. Отдельный стол в малой гостиной. И поздняя подача в верхние комнаты.

— Кто умер, что вы все так радуетесь?

— Пока никто, — сухо отозвалась Яна.

— Но надежда жива? — уточнила я.

Рик хмыкнул.

Даже Хоран чуть дернул уголком рта.

Марта ткнула пальцем в доску с записями.

— Ты ведешь горячее на главный стол и десертную часть. И сразу запомни: в большой зал ты не выходишь.

Я подняла голову.

— Это еще почему?

— Потому что я так сказала.

— Это ваш приказ или его?

— Умная стала.

— У меня тяжелая жизнь, приходится развиваться.

Марта посмотрела прямо.

— Его.

Конечно.

Я даже не удивилась.

До полудня кухня гудела так, что думать было некогда.

И это было хорошо.

Когда заняты руки, у головы меньше шансов снова начать разматывать то, что Арден сказал вчера в галерее.

«Мысль о том, что тебя могут забрать, злит меня сильнее, чем должна».

Очень мило.

Очень плохо.

Очень в его духе — сказать что-то такое, от чего внутри потом полдня шумит, и уйти с лицом человека, который всего лишь распорядился подать вино.

Поэтому я резала.

Ставила.

Жарила.

Пробовала.

Отдавала распоряжения младшим, когда Марта не успевала.

Кухня была единственным местом, где все еще можно было жить делом, а не чужими взглядами.

— Соль, — бросила я Рику.

Он поймал банку на лету.

— Командуешь.

— Кто-то же должен спасать это место.

— От нас?

— От глупости.

— Жестоко.

— Зато честно.

Яна, работавшая рядом с пирогами, негромко сказала:

— Ты правда никогда не устаешь говорить?

— Устаю. Но тогда начинаю думать. А это еще опаснее.

Она коротко посмотрела на меня и, к моему удивлению, не стала спорить.

За последние дни между нами все еще не стало легко. Но исчезло главное — открытое желание вцепиться друг другу в горло по любой мелочи.

Наверное, в замке, где вокруг много настоящей опасности, на бытовую злобу просто не остается сил.

Ближе к вечеру началось самое неприятное.

Подготовка не еды. Подготовка вида.

В верхнюю кухню явились две девушки из хозяйственного крыла с ворохом чистых фартуков, лент и даже новым платьем для меня.