— Потому что, — сказал он наконец, — до тебя это был самый безопасный путь для дома.

— А после?

— После ты появилась.

— Очень лестно быть чьей-то геополитической катастрофой.

— Ты не катастрофа.

— А что?

Его взгляд стал темнее.

— Причина, по которой я впервые решил, что дом может пережить и другой способ держаться.

Я нервно усмехнулась.

— Это почти романтично.

— Нет. Это страшно.

— Вот это уже честнее.

Он встал.

Подошел к окну.

Встал рядом, но не касаясь.

Я чувствовала его присутствие всем боком.

И понимала, что именно так и ломаются: не от громких жестов, а от того, что кто-то стоит рядом и не отступает, когда тебе страшно.

— У моего имени есть цена, — сказал он тихо. — Она платится решениями, которые от тебя ждут другие. Отказами, которые приходится делать самому. И тем, что однажды ты привыкаешь путать долг с тем, без чего, как тебе кажется, все рухнет.

Я слушала и молчала.

Потому что сейчас не хотелось защищаться ни язвительностью, ни гордостью.

— А потом появляется кто-то, рядом с кем становится ясно, что рухнуть может и без этого, — продолжил он. — Просто внутри.

Я закрыла глаза на секунду.

Проклятье.

Ну почему он всегда говорит так, будто сначала выбивает воздух, а потом уже думает о последствиях.

— Это все еще не делает вас менее тяжелым человеком, — сказала я.

— Я и не пытаюсь.

— Жаль.

— Неправда.

Я медленно повернула голову.

— Что?

Он тоже посмотрел.

И в этот раз в его лице не было ни холодного хозяина, ни дракона, ни лорда, которого все боятся.

Только мужчина, слишком долго державший свое имя как броню.

— Мне жаль, что ты платишь часть этой цены вместе со мной, — сказал он.

Вот.

Вот это.

Самое опасное из всего.

Не сила.

Не желание.

Не собственничество.

Вина.

Потому что когда сильный мужчина начинает чувствовать вину за твою боль, это почти всегда значит, что ты уже сидишь слишком глубоко у него внутри.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего?

— Смотреть так, будто собираетесь сейчас отвечать за все поколения своего рода.

— А если собираюсь?

— Тогда у вас ничего не выйдет.

— Почему?

— Потому что мне нужен не искупающийся лорд-дракон. Мне нужен живой мужчина, который не повторит их ошибки.

Он смотрел долго.

Потом очень медленно кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— И это все?

— Ты просишь от меня меньше, чем дом. Но больше, чем я когда-либо обещал кому-то.

Я усмехнулась.

— Значит, я все-таки дорого вам обхожусь.

— Очень.

— Приятно слышать в такой форме.

— Другой у меня почти нет.

— Я заметила.

Он коснулся моей руки первым.

Легко.

Без нажима.

Просто положил пальцы поверх моих на подоконнике.

И от этого простого жеста что-то внутри меня мягко сжалось.

Потому что ночью можно целовать в полутьме, спорить, гореть, спасаться жаром и опасностью.

Но такие касания — дневные, спокойные, почти домашние — куда страшнее.

Они уже не про вспышку.

Они про место, которое человек начинает тебе отдавать рядом с собой без слов.

Я не убрала руку.

И он, кажется, это заметил не только глазами.

— Ты молчишь, — сказал он.

— А вы хотите, чтобы я снова все испортила словами?

— Нет.

— Тогда радуйтесь.

Он чуть усмехнулся.

Потом серьезно добавил:

— Есть еще одно.

— Конечно есть. Когда у нас хоть что-то бывает одно.

— Лиара уезжает завтра.

Я медленно повернула голову.

— Сама?

— После разговора с Илдой и мной — да.

— И что это значит?

— Что дом начнет искать другой способ заставить меня вернуться в нужную схему.

— То есть станет только хуже.

— Да.

— Великолепно.

Он чуть сильнее сжал мои пальцы.

Не больно.

Просто чтобы удержать внимание.

— Но теперь хотя бы без нее.

Я подняла брови.

— Вы говорите это так, будто хотите меня успокоить.

— Хочу.

— Удивительно.

— Ты часто удивляешься.

— Вы часто даете поводы.

Он выдохнул почти неслышно.

И только потом сказал то, что, кажется, держал с самого начала разговора:

— Я не жалею, что выбрал тебя против удобства.

Вот после этого я все-таки убрала руку.

Не потому что было неприятно.

Наоборот.

Потому что слишком.

Слишком много правды за одно утро.

Слишком близко.

Слишком некуда деться.

Я отошла на шаг от окна.

— Не говорите такого слишком часто.

— Почему?

— Потому что я могу начать верить вам без оглядки.

Он встал прямо.

— А сейчас?

Я невесело улыбнулась.

— А сейчас я верю с оглядкой.

— Это разумно.

— Не обольщайтесь. Это не из-за вашего имени.

— А из-за чего?

Я посмотрела прямо.

— Из-за того, что мне страшно терять то, чего у меня еще даже толком нет.

Он молчал несколько секунд.

Потом очень тихо сказал:

— У тебя уже есть больше, чем ты думаешь.

И именно это добило окончательно.

Не признание.

Не клятва.

Не поцелуй.

Такая простая фраза, от которой стало одновременно больно и тепло.

Я отвернулась первой.

Потому что если останусь стоять так дальше, разговор снова перестанет быть разговором.

— Мне нужно вернуться на кухню, — сказала я.

— Да.

— Вы удивительно послушны для человека с таким характером.

— Я не послушен. Я просто знаю, когда лучше отпустить.

— Надеюсь, вы и правда знаете.

Он подошел ближе, но на этот раз не остановил.

Только сказал почти у самого уха:

— Я учусь.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом выдохнула:

— Плохой у вас учитель.

— Неправда.

— Это вы сейчас мне льстите?

— Нет. Констатирую.

— Опять.

— Да.

Я все-таки вышла.

И только в коридоре поняла, что улыбаюсь.

Совсем чуть-чуть.

Неправильно.

Не к месту.

Но все равно.

На кухне меня сразу встретила Яна.

— Ну?

— Что «ну» сегодня у всех?

— У всех скучная жизнь, кроме тебя.

— Поверь, ты не хочешь мою.

— Уже не уверена.

Она присмотрелась к моему лицу.

— Поговорили.

— Как проницательно.

— И ты не выглядишь ни убитой, ни счастливой. Значит, все совсем плохо.

Я фыркнула.

— Почти.

Марта, не оборачиваясь от стола, сказала:

— Если вы обе уже закончили обмениваться женской диагностикой по лицу, у нас есть бульон, мясо и замок, который не собирается переставать быть проклятым.

— Это была очень красивая рабочая мотивация, — заметила я.

— Я старалась, — сухо отозвалась она.

Я вернулась к ножу, к мясу, к запахам кухни и привычному ритму.

Но внутри все уже было не так.

Теперь я знала цену его имени.

И, к сожалению, знала еще кое-что:

какой бы тяжелой ни была эта цена, он уже начал платить ее не только в пользу дома.

Ради меня тоже.

А это значило, что впереди нас ждет не просто опасность.

Впереди нас ждет момент, когда кто-то обязательно попытается заставить его выбрать, чего стоит его имя на самом деле.

После того поцелуя в малой столовой мне хотелось сразу две вещи: либо ударить Ардена за то, что он снова сделал все слишком сильно и слишком не вовремя, либо вцепиться в него еще крепче и не отпускать, пока весь этот проклятый дом не развалится к черту.

К счастью или к несчастью, ни на то, ни на другое времени у нас уже не было.

Арден ушел сразу, как только Марта сообщила про новый след под западной аркой. Я осталась в комнате с ней, запахом отравленного соуса и своим бешено бьющимся сердцем.

Очень достойная картина.