Я отвела взгляд.

Потому что это тоже было важно услышать.

Потому что он был прав.

Потому что если всех в этом доме сделать одним чудовищем, мне станет легче ненавидеть. Но не легче жить.

А жить, к сожалению, все еще приходилось.

— Ладно, — сказала я тихо.

— Ладно?

— Ладно. Не весь.

Он чуть склонил голову.

— Уже лучше.

— Не наглейте.

— Никогда.

— Врете.

— Немного.

И вот в этот момент я почти улыбнулась.

Почти.

На фоне часовни, ленты и древнего знака разлома это выглядело бы ненормально.

Но, с другой стороны, у нас уже давно все было ненормально.

Когда мы вернулись в верхнее крыло, Марта уже ждала.

Не у кухни.

У двери в проходную гостиную.

Вид у нее был такой, будто она заранее знала: нормального вечера опять не будет.

— Ну? — спросила она.

— Лента не просто лента, — ответила я.

— Конечно.

— На ней знак разлома.

Марта выругалась.

Очень коротко.

Очень зло.

— Я так и думала.

— Вы уже начинаете меня пугать тем, как часто это говорите.

— А ты начинаешь поздно удивляться.

Арден отдал ей сверток с лентой.

— До утра никому не показывать.

— Поняла.

Она взяла платок, но не ушла сразу.

Посмотрела сначала на него.

Потом на меня.

И сказала тихо:

— Значит, ночь будет длинной.

— С каких это пор у нас короткие? — спросила я.

Марта даже не хмыкнула.

— С тех пор, как ты здесь, нет.

Она ушла.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя странную пустоту в груди.

Как после слишком громкого звука.

Часовня меня не испугала так, как долина.

Она сделала хуже.

Напомнила, что мир вокруг нас уже не просто угрожает.

Он начинает оформлять.

Подсовывать символы.

Роли.

Имена.

Как будто если успеть назвать раньше нас, можно будет сделать это правдой.

Арден закрыл дверь.

Обернулся.

И я сразу поняла: он думает о том же.

— Они торопятся, — сказала я.

— Да.

— Почему?

— Потому что чувствуют, что теряют право определять.

— Нас?

Он посмотрел слишком прямо.

— Да.

— Ужасно.

— Да.

— И вы сейчас снова скажете что-нибудь невыносимо честное?

Он подошел ближе.

— Возможно.

— Я так и знала.

— Алина.

— Что?

— Если они будут продолжать толкать нас к имени и форме так, как им удобно, я сам остановлю это раньше.

У меня снова сжалось под ребрами.

Потому что я понимала, что именно он имеет в виду.

И потому что это уже не звучало как далекая возможность.

Это звучало как шаг, до которого осталось меньше, чем хотелось бы.

— Не надо сейчас, — сказала я тихо.

— Почему?

— Потому что после часовни у меня ощущение, будто весь ваш дом стоит под дверью и подслушивает.

Он молчал секунду.

Потом:

— Возможно.

— Вот.

— Но это не меняет сути.

— Меняет момент.

Он смотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Но недолго.

Я закрыла глаза.

— Господи.

— Что?

— Как же трудно вас любить.

И снова.

Снова это слово вырвалось раньше, чем я успела его удержать.

После второго раза оно уже не было случайностью.

Совсем.

Он не сказал ничего сразу.

И именно это было милосердием.

Дал мне секунду пережить собственную правду.

Потом подошел совсем близко.

Так близко, что я чувствовала его дыхание раньше, чем его руки коснулись моих плеч.

— Мне тоже, — сказал он тихо.

Вот.

Вот это и был конец всем удобным отступлениям.

Потому что теперь слово жило уже не только во мне.

Я не поцеловала его первой.

Но и не отступила.

И когда он наклонился ко мне, это уже было не про страсть и не про спасение после страха.

Это было про тишину после того, как дом попытался назвать нас символом, а мы в ответ назвали себя сами.

Пусть пока только между собой.

Пусть без свидетелей.

Пусть еще не вслух для всего мира.

Но достаточно по-настоящему, чтобы я поняла:

ленту в часовне нам подбросили слишком поздно.

Потому что то имя, которого они боятся, уже начало жить между нами и без их разрешения.

После поцелуя в проходной гостиной я не сразу поняла, что именно изменилось.

Не между нами — там уже давно все сдвинулось так далеко, что старые названия не держались.

Изменился воздух.

В Арденхолле всегда чувствовалось напряжение: в камне, в дверях, в шагах слуг, в тишине после позднего ужина. Но теперь к нему примешалось что-то еще.

Ожидание.

Будто сам дом замер не перед очередной интригой, а перед чем-то гораздо хуже — необратимым.

Я стояла у него слишком близко, а в голове все еще звенели сразу две вещи:

его тихое “мне тоже” в ответ на мое признание

и лента в часовне с зашитым знаком разлома.

Любовь и угроза в этом замке шли рука об руку с таким упрямством, будто давно договорились убить нас вместе.

— Не смотрите так, — сказала я.

— Как?

— Будто уже знаете, что дальше будет только хуже.

Он не отвел взгляда.

— Я и так это знаю.

— Ужасный человек.

— Да.

Я закрыла глаза на секунду и тихо выдохнула.

Потому что если начну сейчас ссориться по-настоящему, закончим либо новой правдой, к которой я еще не готова, либо новой близостью, к которой этот дом тем более не готов.

Ни один вариант не выглядел разумным.

А значит, оба были опасно вероятны.

Он первым отступил на полшага.

Вот за это я была благодарна.

Не за дистанцию даже.

За понимание, что у меня внутри сейчас и так слишком много всего.

— Тебе нужно поесть, — сказал он.

Я моргнула.

— Простите?

— Ты с утра почти ничего не ела.

— Это сейчас ваша версия романтики?

— Это моя версия здравого смысла.

— Очень не вяжется с остальным.

— И все же.

Я невольно фыркнула.

И именно этот тихий, почти бытовой спор почему-то спас меня от того, чтобы развалиться прямо здесь.

Потому что да, дом трещал, древние круги говорили голосами мертвых, а он все равно замечал, ела ли я.

И это было почти страшнее любого признания.

Через четверть часа у нас в гостиной уже стоял поздний ужин.

Не праздничный.

Не богатый.

Теплый суп, хлеб, сыр, немного мяса и чай.

Принесла Марта сама.

Поставила поднос на стол.

Посмотрела сначала на меня, потом на Ардена, потом на закрытую дверь, за которой остался весь остальной замок.

— Значит, так, — сказала она.

— Это вместо “добрый вечер”? — уточнила я.

— Это вместо того, чтобы стукнуть вас обоих половником за то, что вы умудрились довести дом до часовни.

— Мы старались, — пробормотала я.

Она не оценила.

Правильно.

Потому что лицо у нее было не злое даже.

Усталое.

По-настоящему.

Как у человека, который уже слишком многое видел и сейчас понимает: самое плохое еще даже не началось.

— Слушайте внимательно, — продолжила она. — Ночью никого не впускать. Ни стражу, ни слуг, ни “срочное поручение”, ни “милорд велел”, если это передано не его голосом и не при вас обоих.

Арден чуть кивнул.

— Понял.

Марта перевела взгляд на меня.

— И ты тоже.

— Я уже поняла, что красивый замок — это просто другая форма бункера.

— Не ерничай.

— А у меня других способов держаться уже почти нет.

Она выдохнула через нос.

Потом добавила тише:

— После часовни они могут пойти на более тонкую подлость.

— Это еще что значит? — спросила я.

— Что теперь будут не только пугать или брать силой. Могут попробовать рассорить. Развести. Подсунуть ложь. Добиться, чтобы вы сами отступили друг от друга.