Я усмехнулась без радости.

— Значит, я все-таки не женщина, а концептуальная угроза.

— Нет.

— Очень убедительно.

— Алина.

— Что?

— Для меня — нет.

Я закрыла глаза.

Потому что да.

Именно в этом вся проблема.

Для него — нет.

Для дома — да.

И где-то между этими двумя правдами я теперь должна была как-то жить, не потеряв себя окончательно.

— Что будем делать с книгой? — спросила я.

— Найдем раньше, чем они успеют использовать ее.

— А если уже успели?

Он помолчал.

Потом сказал:

— Тогда ударят этой ночью.

Я резко повернулась.

— Опять?

— Да.

— Вы издеваетесь?

— Нет.

— То есть у нас теперь каждый день будет новый круг ада?

Он посмотрел так, что у меня сразу ушла половина раздражения.

Потому что в его лице была не усталость даже.

Жесткая, голодная готовность биться до конца.

За меня.

За нас.

И это одновременно бесило и делало почти невозможным отступление.

— Если надо, — сказал он.

И я поняла:

да, первый удар после признания уже пришел.

Но настоящая война только началась.

К вечеру в Арденхолле стало холоднее.

Не из-за погоды.

Из-за людей.

После известия о пропавшей книге родовых брачных записей дом словно окончательно перестал делать вид, будто все еще можно пережить это в рамках слухов, недомолвок и осторожных полутонов. Нет. Теперь кто-то уже полез в старую бумажную плоть рода. Значит, следующая атака будет не спонтанной. Подготовленной.

А подготовленные удары я боялась сильнее всего.

Они всегда идут не в кость.

В шов.

Я сидела у окна в его кабинете, смотрела, как снег ложится на внутренний двор, и чувствовала, как внутри медленно копится усталость, в которой уже почти не осталось места для удивления.

Арден стоял у стола.

Писал распоряжения.

Рвал одно письмо.

Подписывал другое.

Говорил с двумя людьми по очереди.

Проверял охрану.

Отдавал приказ перекрыть старое женское крыло.

И все это так, будто внутри у него не было ничего, кроме стали.

Я знала, что это ложь.

Но красивую ложь он носил хорошо.

Слишком хорошо.

Когда последний человек вышел, я тихо сказала:

— Вы сейчас рухнете.

Он даже не поднял головы.

— Нет.

— Уже одно это “нет” звучит как слабость.

Теперь он посмотрел.

Слишком прямо.

— А ты сегодня особенно добрая.

— Я не добрая. Я устала смотреть, как вы играете в неубиваемого.

Он отложил перо.

Подошел ближе.

Остановился так, чтобы мы оба еще могли притворяться, будто это разговор, а не что-то куда опаснее.

— И что ты предлагаешь?

— Правду.

— О чем именно?

Я перевела взгляд на огонь в камине.

Потом обратно на него.

— О Мирене.

Он замер.

Не сильно.

Но я увидела.

Даже сейчас.

Даже после всего.

Имя этой женщины все еще било по нему глубже, чем он хотел показывать.

— Почему сейчас? — спросил он.

— Потому что книгу украли не просто так. Потому что дом полез в брачные записи именно сейчас. Потому что кто-то явно собирает старую схему заново. И потому что я больше не хочу жить рядом с ее тенью, зная только обрывки.

Он молчал.

Я встала.

Подошла к столу.

Уперлась ладонями в холодное дерево.

— Арден. Мне нужна не легенда. Не “ее предали”. Не “отец опоздал”. Мне нужна правда. Вся.

Он долго смотрел.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— Господи.

— Что?

— Мне уже страшно, когда вы так быстро соглашаетесь.

— Правильно.

— Ужасный человек.

— Да.

Он не начал говорить сразу.

Сначала подошел к шкафу у дальней стены, открыл нижнюю дверцу и достал бутылку чего-то темного и два небольших стакана.

Я подняла брови.

— Это что, у нас будет семейная хроника под крепкое?

— У нас будет правда. Для нее лучше сидеть.

— Очень вдохновляет.

— И не должно.

Он налил по чуть-чуть.

Один стакан поставил передо мной.

Я даже не спросила, что там.

В этот момент мне было уже все равно.

Если нужно слушать такую историю — пусть хотя бы с огнем внутри, а не только вокруг.

— Мирена появилась в доме не потому, что ее искали, — начал он.

Голос был ровным.

Слишком.

— Ее привезли после сильной зимней бури. Нашли на северной дороге полумертвой, с обморожением и жаром. Обычную женщину с такой дорогой дом бы не заметил. Но отец почему-то заметил.

— Почему?

— Потому что в ту же ночь у него сорвался огонь.

Я медленно выдохнула.

— И рядом с ней стало тише.

— Да.

— Сразу?

— Нет. Не как у нас.

Я подняла на него взгляд.

Он понял.

Конечно.

— Медленнее. Грубее. Через сопротивление. Отец был хуже меня. Жестче. Ближе к краю.

— И она все равно осталась.

— Сначала ее не спрашивали.

Вот эта фраза ударила особенно мерзко.

Потому что да.

Конечно.

Сначала женщину всегда не спрашивают.

Потом удивляются, почему она не благодарна за спасение.

— Дальше, — сказала я тихо.

Он сделал глоток и продолжил:

— Первые недели Мирена была просто больной женщиной под присмотром. Потом — женщиной, которую начали держать ближе к кухням верхнего крыла, потому что после ее еды отец становился тише. Потом — женщиной, которую дом начал замечать.

— Как полезную.

— Да.

— Как же я ненавижу это слово.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. У вас для него слишком много мужского спокойствия.

На секунду что-то дрогнуло у него в лице.

Почти боль.

Почти признание, что да, и это он уже понял глубже, чем хотел бы.

— Потом? — спросила я.

— Потом отец влюбился.

Вот так.

Просто.

Без красивых оборотов.

И, наверное, именно поэтому у меня внутри все сжалось сильнее.

Потому что история перестала быть абстракцией окончательно.

— А она?

Он помолчал.

— Да.

— Уверены?

— Нет.

Потом добавил уже тише:

— Но думаю, да. Потому что она не ушла, когда еще могла.

Это была очень женская фраза.

Очень настоящая.

И очень страшная.

Потому что да. Иногда любовь видна не в словах и не в счастливых главах, а в том, что женщина остается ровно на одну беду дольше, чем следовало бы.

— Кто начал первым давить? — спросила я.

Он ответил сразу:

— Совет дома.

— Не внешние роды?

— Нет. Внешние подключились позже. Сначала свои.

— Конечно.

— Потому что свои увидели самое опасное раньше всех.

— Что именно?

Он посмотрел прямо.

— Что рядом с ней отец становился не слабее. Свободнее.

Я закрыла глаза на секунду.

Вот.

Вот где всегда настоящая причина.

Не “она отвлекала”.

Не “она сбивала с долга”.

А то, что мужчина рядом с определенной женщиной начинает жить не так, как удобно дому.

И это для любого рода страшнее пожара.

— И что они сделали?

Он поставил стакан.

Очень аккуратно.

Слишком.

Я уже знала: сейчас будет то, что и спустя годы в нем все еще стоит поперек горла.

— Сначала убеждали. Потом требовали убрать ее из верхнего крыла. Потом стали искать родословную, чтобы вписать ее в удобную зависимость. Не нашли.

— И?

— Тогда начали делать из нее угрозу.

— Колдовство, влияние, вред дому, ослабление крови?

Он чуть кивнул.

— Да.

— Все как всегда.

— Да.

— Ненавижу человечество.

— Это не только твой мир.

Я усмехнулась криво.

— Заметила.

Он подошел к окну.

Постоял спиной.

Потом продолжил:

— Отец сначала сопротивлялся. Не открыто. Не так, как я сейчас. Тогда он еще думал, что сможет сохранить и дом, и ее. Делал уступки. Оттягивал решения. Прятал часть правды. Именно этим и дал им время.