— Не сразу. Сначала я должен удержать здесь то, что уже шатается.

— То есть пару дней?

— Возможно.

— Ненавижу это слово.

— Знаю.

— Но поеду.

— Знаю.

Я закатила глаза.

— Не будьте таким довольным.

— Не получается.

— Отвратительно.

— Да.

И именно в этот момент в дверь снова постучали.

Резко.

Тяжело.

Очень не ко времени.

Мы оба одновременно повернулись.

Он выпрямился мгновенно.

Опять хозяин дома.

Опять лорд.

Я ненавидела, как быстро жизнь заставляла нас натягивать на живое чужие роли.

— Войдите, — сказал он.

В комнату вошел один из внешних стражников.

Лицо бледное.

Снег на плечах.

— Милорд. С северной заставы пришел срочный знак.

Арден подошел к нему быстро.

— Что?

Стражник сглотнул.

— На старой дороге к запретной долине нашли метку дома. Свежую.

Я почувствовала, как теплый медальон под ключицами вдруг будто налился тяжестью.

— Какую метку? — спросил Арден.

— Тот же знак разлома, милорд. И рядом… женский след.

Тишина стала ледяной.

Я перевела взгляд на Ардена.

Он — на меня.

И в эту секунду мы оба поняли одно и то же:

кровь рода и чужой мир уже не просто намекали на дорогу.

Они звали нас туда открыто.

После слов стражника в комнате стало так тихо, будто весь Арденхолл на секунду перестал дышать вместе с нами.

Я смотрела на Ардена.

Он — на меня.

И в этой паузе уже было все: старая долина, знак разлома, женский след на дороге и слишком явное ощущение, что прошлое больше не просто тянет к себе ниточки.

Оно уже дергает за них открыто.

— Кто видел? — спросил Арден.

— Двое дозорных с северной линии, милорд. Они не трогали знак, только прислали вестника.

— Хорошо. Свободен.

Стражник вышел.

Дверь закрылась.

Я медленно перевела дыхание.

— Ну?

Он провел ладонью по лицу.

Слишком быстро.

Слишком по-человечески.

— Это не случайность.

— Спасибо. Это уже и без вас было ясно.

— Алина.

— Нет, правда. Когда на запретной дороге появляется свежая метка дома и женский след, мне не нужен целый совет, чтобы понять: нас туда не просто ведут. Нас туда заманивают.

Он посмотрел тяжелее.

— Да.

— Прекрасно.

— Но это не меняет того, что ехать придется.

Я коротко усмехнулась.

— Удивительно. А я уж думала, вы скажете, что теперь мы наконец никуда не поедем.

— Нет.

— Да вы просто кладезь сюрпризов.

Он подошел к столу, уперся ладонями в край и на секунду опустил голову.

Я уже начинала узнавать этот его жест.

Так он стоял, когда внутри нужно было принять слишком много сразу и ни одно решение не пахло покоем.

— Ты не останешься здесь одна, — сказал он.

— Даже не собиралась.

— Хорошо.

— Не радуйтесь раньше времени. Я все еще считаю этот план ужасным.

— Я тоже.

— Но все равно поедем.

— Да.

— Ненавижу вас.

— Нет.

— Очень самоуверенно.

— Очень наблюдательно.

Я закрыла глаза на секунду.

Проклятье.

Уже почти привычно.

Каждый раз, когда мне хотелось начать с ним нормальную, красивую злость, он умудрялся встать ровно там, где правда делала эту злость глупее.

— Что именно вы знаете об этой долине? — спросила я.

Он выпрямился.

Взял тот самый свиток.

Потом еще одну тонкую папку со старыми листами и положил передо мной.

— Не много. Дом специально вычищал сведения.

— Конечно. Было бы странно, если бы у вас тут любили честную семейную хронику.

— У нас ее любят только после смерти удобных свидетелей.

Я вскинула на него глаза.

— Это сейчас была шутка?

— Почти.

— Ужасно.

— Да.

Я развернула верхний лист.

Схема местности.

Старая.

Выцветшая.

Северный хребет, еловый массив, старая дорога, овраг, русло зимней реки и круг, обведенный темными чернилами, рядом с которым стояла пометка:Расколотая чаша.

— Что это? — спросила я.

— Долина. Старое название.

— Почему чаша?

— Горы смыкаются кольцом, а в центре — низина. Когда снег ложится, все выглядит как белая выемка в камне.

— Красиво.

— Опасно.

— Ну это уже само собой.

Я перелистнула следующий лист.

Там были не карты, а обрывочные заметки.

Некоторые строки вычеркнуты. Некоторые затерты так старательно, что это само по себе выглядело признанием.

Я прочла вслух:

— “Если огонь рода не удерживается силой крови, разлом ищет…” — тут стерто, — “…ту, что пришла извне”.

Я подняла взгляд.

— Это уже совсем не нравится.

— Мне тоже.

— И кто это писал?

— Один из старых хранителей дома. До того как записи начали чистить.

— То есть кто-то в вашем роду знал, что однажды придет “чужая”?

— Похоже на то.

Я выпрямилась.

— Арден, это уже не похоже на совпадение. Это похоже на заготовленную схему.

Он смотрел прямо.

— Да.

— И вы говорите это слишком спокойно.

— Нет. Я говорю это слишком поздно.

Вот это было сказано хорошо.

И больно.

Потому что да.

Слишком многое здесь все время приходило именно с этим привкусом — не неожиданности, а опоздания.

Я взяла третий лист.

На нем почерк был другим. Более тонким. Осторожным. Женским.

Сначала я даже не поняла, что именно держу.

А потом увидела подпись внизу:

Элиана Вейр

— Кто это? — спросила я.

Арден подошел ближе.

Слишком близко, чтобы оставаться просто собранным хозяином дома.

— Моя прабабка.

— Драконица?

— Да.

Я перевела взгляд на лист.

Женский почерк.

В доме, где почти все важные вещи писали мужчины.

Само по себе уже событие.

— И что она пишет?

Он помолчал.

Потом сказал:

— Читай.

Я провела пальцем по строкам.

Местами чернила выцвели, но текст все еще держался:

“Они боятся не самой долины, а того, что она показывает. В ней огонь рода не подчиняется имени. Он отвечает на суть. Если когда-нибудь в дом войдет чужая, которой откликнется чаша, не отдавайте ее совету и не отдавайте ее мужчинам, боящимся потерять власть больше, чем кровь.”

Я замерла.

Потом прочла еще раз.

Медленнее.

С каждым словом внутри становилось холоднее и жарче одновременно.

— “Не отдавайте ее совету…” — повторила я тихо. — То есть это уже было?

Арден опустил взгляд на лист.

— Возможно, не так, как сейчас. Но похоже.

— И ваша прабабка это видела.

— Да.

— Почему этого нет в открытых хрониках?

— Потому что домы вроде моего не любят тексты, в которых женщины оказываются правы раньше мужчин.

Я невольно фыркнула.

— Вот это уже очень современно.

— К сожалению.

Я подняла на него взгляд.

— А что значит “отвечает на суть”?

Он выдохнул.

— Я не знаю.

— Прекрасно.

— Но догадываюсь.

— Ну?

— Что в долине не сработают ни титулы, ни печати, ни удобные роли. Если между кровью дома и твоим переходом действительно есть связь, там это проявится без защиты.

Я сжала лист пальцами.

— То есть, грубо говоря, там станет ясно, кто я для вашего рода на самом деле.

— Да.

— И что для вас.

Он не ответил сразу.

Но и не отвел взгляд.

— Да.

Вот именно.

Это и было самым страшным.

Не древние знаки.

Не долина.

Не даже ловушка.

А то, что нам, возможно, предстоит оказаться в месте, где нельзя будет спрятаться ни за должность, ни за кухню, ни за злость, ни за привычный контроль.

Только за правду.

А с правдой у нас в последнее время было слишком уж тесно.

Я медленно положила лист обратно.