— Например?

Его взгляд не дрогнул.

— Что больше не стану делать вид, будто ты для меня только кухня, только дар или только удобный выход.

Вот.

Вот она, правда.

Наконец не обернутая долгом.

Не прикрытая советом.

Не отложенная на «потом».

Я смотрела на него и понимала: нужно бы испугаться сильнее. Нужно бы вспомнить кровь на печати, Мирену, слова Илды, все предупреждения.

Но вместо этого сердце делало ровно ту глупость, которой я от него и ждала.

Оно верило.

— Это все очень плохо, — сказала я почти шепотом.

— Да.

— И вы вообще не помогаете.

— Знаю.

— И я все еще не уверена, что не надо бежать.

Он чуть наклонил голову.

— Тогда почему не бежишь?

Я рассмеялась тихо.

Почти устало.

— Потому что я, кажется, тоже опоздала.

Он замер.

Всего на секунду.

Но этого хватило.

И в следующую секунду он уже стоял совсем близко.

Так близко, что я чувствовала жар его кожи сквозь воздух.

Он не касался.

Ждал.

После вчерашнего — ждал.

И именно это добивало окончательно.

— Скажи мне одну вещь, — произнесла я.

— Какую?

— Если бы книги не было, если бы Мирены не было, если бы ваш дом не стоял над нами, как нож… вы бы все равно выбрали меня?

Он ответил сразу.

Без паузы.

Без колебания.

— Да.

И это было так просто, что почти невозможно.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла и тихо сказала:

— Вот поэтому все и так плохо.

Он усмехнулся.

Почти безнадежно.

— Да.

А потом коснулся моего лица — медленно, как будто уже знал, что теперь я не отступлю.

И я не отступила.

Поцелуй в этот раз был не таким, как у печи.

Не вспышкой.

Не срывом.

Не огнем, рванувшим наружу.

Он был медленнее.

Глубже.

И от этого опаснее.

Потому что в нем уже не было оправдания моментом.

Только выбор.

Я обхватила его за шею, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как он держит себя даже сейчас — крепко, почти болезненно, будто все еще не до конца верит, что может позволить себе это.

Когда он отстранился, дыхание у нас обоих было сбито.

— Вот теперь, — сказала я тихо, — у нас совсем большие проблемы.

— Да.

— И вы все еще так спокойно это признаете.

— Потому что с тобой это впервые не звучит как приговор.

Я посмотрела на него.

Потом выдохнула:

— Не говорите таких вещей, если хотите, чтобы я хоть иногда сохраняла голову.

— Уже поздно.

Я улыбнулась.

Невольно.

Слишком живо для такого разговора.

— Вы ужасный человек.

— Я знаю.

— И все равно мне почему-то легче, когда вы рядом.

Он замер.

Потом лбом коснулся моего виска.

— Мне тоже.

Эта тихая, страшная простота между нами длилась всего несколько секунд.

А потом в дверь постучали.

Резко.

Слишком вовремя, чтобы быть случайностью.

Мы оба отстранились мгновенно.

Лица собраны, дыхание еще нет.

— Войдите, — сказал Арден.

На пороге появился стражник.

Побледневший.

— Милорд. В западном крыле… нашли знак.

Я почувствовала, как Арден весь собрался.

Мгновенно.

Будто человека у окна только что сменил хозяин дома.

— Какой?

— На стене у служебной лестницы. Кровью.

У меня похолодели руки.

Арден тоже посмотрел на меня.

И я уже знала, что скажет стражник, еще до того, как он открыл рот.

— Это метка старого внутреннего суда дома, милорд. Знак для тех, кого признают угрозой крови.

Тишина ударила сильнее крика.

Арден спросил очень спокойно:

— Кого именно?

Стражник сглотнул.

— Рядом приписка. Одно слово.

Я даже не поняла, что встала ближе к Ардену.

Поняла только по тому, как напряглась его рука рядом с моей.

— Какое? — спросил он.

Стражник опустил взгляд.

—Кухарка.

И вот после этого стало окончательно ясно:

Мирена больше не была просто прошлым.

Ее история уже поднялась за нами из пепла.

После слова«кухарка»в комнате стало так тихо, что я услышала собственное дыхание.

Неровное.

Слишком быстрое.

И то, как рядом со мной Арден на долю секунды перестал быть просто мужчиной в темной рубашке и снова стал тем, кого боится весь этот дом.

Не внешне.

Внутри.

Я почувствовала это по воздуху.

— Где именно? — спросил он.

Голос был спокойным.

Слишком спокойным.

Стражник сглотнул.

— У служебной лестницы в западном крыле, милорд. На камне. С внутренней стороны арки.

— Кто видел?

— Двое караульных и старшая горничная.

— Убрать всех. Никого туда не пускать. Камень не трогать, пока я не приду.

— Да, милорд.

Стражник поклонился и исчез за дверью.

Я стояла, не двигаясь.

Арден тоже молчал.

И только когда шаги стражника окончательно стихли, он медленно повернулся ко мне.

— Ты остаешься здесь.

Я коротко рассмеялась.

Почти беззвучно.

— Даже не сомневалась.

— Алина.

— Что?

— Это не обсуждается.

— Как удобно.

— Сейчас — да.

Я скрестила руки на груди.

— Разумеется. На стене кровью пишут «кухарка», а вы опять решаете все за меня.

Он подошел ближе.

Быстро.

Слишком быстро.

И остановился почти вплотную.

— На стене кровью пишут не просто «кухарка», — сказал он тихо. — Тебя только что назвали угрозой крови дома.

— Я уже догадалась.

— Тогда перестань спорить ради спора.

— А вы перестаньте делать вид, будто контроль — это единственный язык, который вы знаете.

Что-то в его лице дрогнуло.

Но он не отвел взгляда.

— Сейчас — единственный, который удержит тебя живой.

— Очень романтично.

— Мне плевать.

— Нет, вот это как раз неправда.

Он сжал челюсть.

И я поняла, что попала.

Как всегда.

Туда, где у него кончается камень и начинается живое.

— Черт тебя возьми, Алина, — выдохнул он.

— Уже поздно.

— Да.

Пауза.

Короткая.

Тяжелая.

Потом он сказал уже тише:

— Именно поэтому я и не могу оставить тебя без охраны.

Я закрыла глаза на секунду.

Не потому что хотела уступить.

Просто устала.

От страха.

От ярости.

От того, как быстро нас обоих снова отбросило от поцелуев и правды к крови на стенах и приказам.

— Хорошо, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Я сказала: хорошо. Идите смотреть свою метку. Но у меня есть условие.

— Какое?

Я открыла глаза.

— Потом вы рассказываете мне все, что узнаете. Без «не сейчас». Без «позже». Без попытки меня пожалеть.

Он смотрел долго.

Потом медленно кивнул.

— Хорошо.

— Еще одно.

— Алина.

— Нет, правда. Это последнее.

— Говори.

— Я не хочу сидеть в комнате как сундук с редкой посудой. Если вы меня запираете, пусть хотя бы у двери будет кто-то, кто умеет отвечать на вопросы, а не просто держать меч.

На этот раз он почти усмехнулся.

Мрачно.

Устало.

— Томас.

— Не лучший стратегический выбор.

— Зато разговорчивый.

— Вот это уже похоже на заботу.

Он посмотрел так, что у меня снова дрогнуло под ребрами.

— Я и не скрываю.

И ушел прежде, чем я успела ответить что-нибудь глупое.

Через десять минут у моей двери действительно поставили Томаса.

Он выглядел одновременно гордым и несчастным.

— Поздравляю, — сказала я, садясь у окна. — Ты теперь мой личный тюремщик.

— Я предпочитаю «сопровождение».

— Это у вас в замке все любят красивые слова для дурных вещей?

— Почти все.

— А ты?

— Я люблю еду.

— Самый честный человек в Арденхолле.