Молчал.

Не трогал.

И это, наверное, и было самым большим проявлением уважения ко мне после такого вечера.

— Что теперь? — спросила я наконец.

— Теперь ты под моей открытой защитой.

Я коротко прикрыла глаза.

— Как же я ненавижу эту формулировку.

— Знаю.

— А у вас других нет?

— Есть.

— Ну?

Он молчал секунду.

Потом сказал:

— Теперь ты официально слишком дорога мне, чтобы я притворялся иначе.

Вот после этого мне уже не помог ни камень под пальцами, ни злость, ни усталость.

Потому что да.

Это было именно тем, что меня добивало.

И тем, за что я, кажется, уже не смогу от него отказаться.

Утром меня разбудили голоса.

Не шаги за стеной, не стук в дверь, не звон посуды из дальнего крыла. Мужские голоса. Глухие, напряженные, слишком ранние для обычного дня и слишком сдержанные для обычной тревоги.

Я открыла глаза сразу.

Села на кровати.

За тонкой стеной, в проходной гостиной между моей комнатой и покоями Ардена, кто-то спорил вполголоса. Не кричал. Но я уже слишком хорошо узнала этот тон. Так говорят люди, которые пришли не спрашивать, а требовать.

Я встала, накинула халат и босиком подошла к двери.

Не открыла.

Прислушалась.

Один голос принадлежал архивариусу. Сухой, скрипучий, будто каждое слово сначала проверяют на приличие, а потом уже выпускают в воздух.

Второй — незнакомый. Старше. Тяжелее.

Третий — Арден.

Спокойный.

Слишком спокойный.

Именно это было хуже всего.

— …после вчерашнего внутренний круг не примет молчания, — говорил архивариус.

— Мне все равно, что он примет, — ответил Арден.

— Теперь уже нет, милорд. Девушка стала частью официального дела.

Я стиснула пальцы на дверной ручке.

Девушка.

Конечно.

Кухарка, девушка, удобная фигура для обсуждения. Имя в таких разговорах всегда умирает первым.

— Тогда зовите вещи своими именами, — сказал Арден. — Вы хотите не расследования. Вы хотите суда.

Пауза.

Короткая.

Потом тот незнакомый голос произнес:

— Да.

У меня внутри все похолодело.

Вот и все.

Не намек.

Не процедура.

Не проверка.

Суд.

— На каком основании? — спросил Арден.

— На основании угроз, покушения, близости к вашему столу и…

Он не договорил.

Потому что, видимо, даже ему хватило ума не произносить следующую часть слишком громко.

Но я и так ее знала.

И вашего чувства к ней.

И вашего отказа скрывать это дальше.

И вашего имени, которое теперь стоит рядом с ее лицом слишком близко.

Я открыла дверь раньше, чем успела подумать.

Все трое повернулись.

Архивариус побледнел. Незнакомый мужчина — высокий, седой, в темном камзоле без знаков — нахмурился. Арден не изменился в лице.

Только взгляд стал тяжелее.

— Ты не должна была выходить, — сказал он.

— А вы не должны были обсуждать мой суд через стену.

Архивариус кашлянул.

— Леди…

— Нет.

Я посмотрела прямо на него.

— Не надо сейчас подбирать слово, которое сделает эту мерзость приличнее.

Седой мужчина внимательно изучал меня.

Без враждебности.

Пока.

Хуже.

С расчетом.

— Вы Алина, — сказал он.

— Наконец-то хоть кто-то вспомнил.

— Я мастер судебного круга Варн.

— Очень приятно. Хотя, пожалуй, нет.

Он не обиделся.

Судя по лицу, люди вроде него давно перестали ждать от обвиняемых удобства.

— Речь идет о внутреннем разбирательстве.

— Нет, — сказала я. — Речь идет о попытке сделать из меня удобное объяснение для дома, который снова не хочет смотреть на настоящую дыру в собственных стенах.

Архивариус резко втянул воздух.

Арден молчал.

И я была благодарна ему за это больше, чем за половину его красивых слов.

— Сегодня в полдень, — сказал Варн, — малый внутренний круг соберется в нижней судебной зале. Вы будете там.

— Как обвиняемая?

— Как центральная фигура дела.

Я усмехнулась.

— Отличный у вас талант называть петлю ожерельем.

Варн чуть склонил голову.

— Как свидетель, возможная мишень и возможная участница.

— Последнее особенно удобное.

— Если вы невиновны, вам нечего бояться.

Я посмотрела на него почти с нежностью.

— Мужчины всегда говорят это так уверенно, когда не им приходится выживать после оправдания.

Он выдержал взгляд.

Хорошо.

Хоть кто-то сегодня был не из картона.

— Будете готовы к полудню, — сказал Варн.

Потом коротко поклонился Ардену и вышел вместе с архивариусом.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоем.

Я не отвела взгляда.

И он тоже.

— Не начинайте с «я не хотел, чтобы ты это слышала», — сказала я.

— Не буду.

— Уже лучше.

Он подошел ближе.

На нем была темная рубашка, жилет, лицо собранное до жесткости. Но под этой собранностью я уже умела различать другое. Усталость. Злость. И то самое страшное напряжение, которое появлялось всякий раз, когда он понимал: кого-то нельзя защитить одним приказом.

— Это не настоящий суд, — сказал он.

— Конечно. Просто очень похоже на него.

— Это внутренний круг, который пытается понять, кого можно официально поставить под контроль.

— А, вот теперь стало намного приятнее.

— Алина.

— Что?

— Я не отдам тебя им.

Я устало провела ладонью по лицу.

— Знаете, вот в такие моменты я уже даже не понимаю, что меня бесит сильнее: сам дом или то, как сильно я хочу вам верить.

Он смотрел слишком прямо.

— Тогда не верь. Просто иди и говори правду.

Я вскинула голову.

— И все?

— И все.

— Вы серьезно думаете, что в доме вроде этого правда — достаточное оружие?

— Нет.

— Тогда зачем…

Он перебил впервые за утро.

Тихо.

Но так, что я сразу замолчала:

— Потому что если ты пойдешь туда как жертва, они тебя сожрут. Если как обвиняемая — тоже. Идти надо как человек, который уже понял их схему лучше, чем они рассчитывали.

Я молчала.

Потому что это было сказано правильно.

Слишком правильно.

И от этого сразу хотелось возненавидеть его меньше.

Что, конечно, недопустимо.

— И еще одно, — сказал он.

— Ну?

— Я не смогу молчать, если они начнут ломать тебя вопросами.

Я скрестила руки на груди.

— Сможете.

— Нет.

— Сможете.

Он подошел еще ближе.

— Ты просишь невозможного.

— Нет. Я прошу не украсть у меня мой собственный голос.

Пауза.

Тяжелая.

Очень человеческая.

Он опустил взгляд на секунду.

Потом кивнул.

— Хорошо.

— На этот раз я вам почти верю.

— Почти?

— Не наглейте с утра.

К полудню весь замок уже знал.

Не содержание.

Форму.

Меня вызвали в нижнюю судебную залу. Этого хватило.

Слуги, встречавшиеся в коридорах, кланялись слишком быстро.

Стража смотрела чуть дольше обычного.

На верхней кухне стало так тихо, что даже Рик не пытался шутить.

Я переоделась в темное простое платье без единой лишней детали. Волосы убрала туго. Никаких украшений. Никакой мягкости.

Если им нужна кухарка под судом — получат кухарку. Но не сломанную.

Когда я вышла, у двери уже ждала Яна.

— Я пойду с тобой до лестницы, — сказала она.

— Это еще зачем?

— Чтобы никто не решил, что ты идешь одна.

Я посмотрела на нее.

Она упрямо смотрела в ответ.

— Это что, ваша версия дружбы?

— Нет. Это моя версия злости на тупых людей.

— Тоже сойдет.

Мы шли молча почти до самой лестницы.

У поворота она остановилась.

— Они попытаются сделать из тебя не человека, а функцию, — сказала она.

— Уже начали.

— Не давай.