Хоран кашлянул в кулак.

Очень вовремя.

Потому что, кажется, прятал смех.

Илда подняла ладонь.

— Достаточно.

— Нет, — сказала я, не сводя глаз с архивариуса. — Как раз недостаточно. Пусть спрашивает прямо.

Арден повернул голову ко мне.

И в его взгляде было то самое опасное сочетание: злость, одобрение и желание одновременно заткнуть мне рот поцелуем и защитой.

К счастью, ни того ни другого он не сделал.

Держался.

Я это тоже оценила.

— Хорошо, — произнес архивариус сухо. — Вас обвиняют не в умении готовить. А в чрезмерной близости к столу милорда, к его пище и к его… вниманию.

Вот после этого мне уже не нужно было играть в спокойствие.

Я поняла все.

Не яд — главная тема.

Я.

Конечно.

Всегда я.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, судят не покушение. Судят кухарку.

Илда впервые за весь вечер чуть склонила голову.

— Именно поэтому тебя и пригласили сразу, — сказала она.

— Какое великодушие.

— Не ерничай.

— А что мне еще делать? Благодарить?

Я перевела взгляд на Ардена.

— Вы слышите?

Он посмотрел прямо.

— Да.

— И?

На этот раз он все-таки вмешался.

Тихо.

Но так, что в комнате стало тесно:

— Тогда слушайте и вы. Если кто-то пытается превратить расследование покушения на меня в суд над женщиной, которая это покушение сорвала, значит, у этого «кто-то» проблемы с приоритетами. Или с мозгами.

Архивариус побледнел окончательно.

Илда не шелохнулась.

Хоран опустил глаза в стол.

Я почти услышала, как у стражников напряглись плечи.

Вот.

Вот она.

Точка, после которой обратной нейтральности уже не будет.

— Милорд, — осторожно сказала Илда, — никто не отменяет факта, что девочка стала центром слишком многих событий.

— И что?

— И то, что это не может не быть рассмотрено.

— Рассматривайте. Но не как вину.

Я повернулась к ней.

— Вот теперь, кажется, вы и правда судите не соус.

Она посмотрела на меня без раздражения.

Скорее с той самой холодной жалостью, которую я уже успела возненавидеть.

— Я сужу не тебя. Я сужу риск.

— Очень благородно. Риск, видимо, удобнее, чем живая женщина.

Илда молчала секунду.

Потом сказала:

— Иногда да.

Я почти рассмеялась.

От этой жуткой честности.

От этого дома.

От того, как легко тут любой человек превращается в функцию.

— Тогда записывайте сразу, — сказала я. — Да, я близко к его столу. Да, я замечаю, когда еда пахнет не так. Да, именно моя готовка почему-то успокаивает его жар. Да, именно поэтому меня уже помечают на стенах и подбрасывают кости под дверь. И если вы все здесь такие умные, то, может, кто-нибудь наконец задаст правильный вопрос?

Архивариус нахмурился.

— Какой именно?

Я выпрямилась.

— Кому выгодно не просто убить Ардена, а сначала сделать виноватой меня.

Вот теперь зал замолчал по-настоящему.

Не обиженно.

Не неловко.

Мысль дошла.

Наконец.

Даже архивариус это понял.

По лицу было видно.

Илда первой кивнула.

— Продолжай.

Я перевела дыхание.

— Если бы соус сработал, что было бы дальше? — сказала я. — Я — последняя, кто стоял у стола. Я — новая. Я — уже под подозрением из-за «слишком быстрого влияния». Я — удобная цель. Значит, убийце нужен был не просто мертвый лорд. Ему нужно было убить его так, чтобы дом добил меня следом. Или первым ударом — меня, а потом уже через хаос добраться до остального.

Хоран поднял голову.

— Это похоже на правду.

Архивариус медленно кивнул.

Неохотно.

Но кивнул.

Арден смотрел только на меня.

Так, что я чувствовала этот взгляд физически.

И в нем сейчас не было ни желания, ни мягкости.

Только тяжелая, почти страшная гордость.

Как будто я только что сделала что-то, после чего он снова увидел во мне не просто женщину рядом с собой, а настоящего союзника.

И это было тоже опасно.

— Значит, — подытожила Илда, — попытка шла двойным ударом. По столу милорда и по кухарке как по удобной виновной.

— Да, — сказала я.

— И следы Мирены для этого использованы не случайно.

— Да.

— Чтобы ты испугалась.

— И чтобы он сорвался, — тихо добавил Арден.

Я перевела на него взгляд.

Он смотрел в стол.

Слишком темно.

Слишком собранно.

— Да, — сказала я. — И чтобы вы начали действовать не как хозяин дома, а как мужчина, которого задели за живое.

Архивариус нахмурился.

Илда — наоборот.

Слишком спокойно приняла это уточнение.

— Это уже случилось, — сказала она.

Не вопрос.

Факт.

Арден поднял голову.

И в этот момент я поняла: вот теперь настал самый плохой кусок вечера.

Потому что ложь здесь уже не сработает.

Слишком много всего увидели.

Слишком много всего совпало.

Он мог бы уйти в холод.

В формальность.

В удобную жесткость.

Но он уже слишком давно перестал это делать со мной.

— Да, — сказал он.

Одно слово.

Тихо.

Но после него комната изменилась.

Никто не пошевелился.

Никто не отвел взгляда.

А я почувствовала, как внутри одновременно падает и поднимается что-то одно и то же.

Ужас.

И облегчение.

Потому что теперь они знали.

И потому что он не отрекся.

Даже сейчас.

Архивариус первым пришел в себя.

— Милорд, вы понимаете, что этим…

— Да.

— …вы делаете ее еще более уязвимой?

— Да.

— И все равно…

— Да.

Он произнес это так, что у меня на секунду закрылись глаза сами.

Проклятье.

Проклятье на него и на это его страшное, прямое да.

Илда перевела взгляд на меня.

— Теперь ты понимаешь, почему этот дом не даст тебе покоя?

Я посмотрела прямо.

— Теперь вы понимаете, почему я не позволю сделать из себя жертву молча?

Она чуть кивнула.

Это было не одобрение.

Скорее признание, что я хотя бы правильно поняла поле.

Уже немало.

Суд закончился не оправданием.

Не решением.

Скорее фиксацией беды.

Официально — покушение признали направленным на стол милорда.

Неофициально — все в этой комнате увидели, что я стою уже не рядом с Арденом.

Я стою внутри его линии боли.

И именно это теперь делало меня по-настоящему опасной для дома.

Когда мы вышли из залы, коридор показался почти холодным после той густой, тяжелой правды, которой там наглотались все.

Я шла быстро.

Он — рядом.

Не касаясь.

Но близко.

И только за поворотом, где уже не было чужих глаз, я остановилась и резко повернулась к нему.

— Вы с ума сошли.

Он не моргнул.

— Возможно.

— Нет, правда. Вы могли хоть сейчас не подтверждать это вслух.

— Мог.

— И?

— Не захотел.

— Это плохой ответ.

— Знаю.

— Это худший ответ, который вы могли дать.

— Неправда.

Я вскинула брови.

— Правда?

Он подошел ближе.

Опять слишком близко.

Слишком как всегда, когда я уже готова была вцепиться в него со злости.

— Худшим было бы солгать, — сказал он тихо. — После всего.

Я замолчала.

Потому что да.

Проклятье.

Да.

Худшим было бы, если бы он сейчас отступил.

Сделал вид.

Охладил.

Списал меня обратно в кухню.

Я бы его за это, наверное, даже простила разумом.

Но не пережила бы.

И он это, кажется, знал.

— Ненавижу вас, — выдохнула я.

— Нет.

— Очень самоуверенно.

— Очень наблюдательно.

Я почти застонала.

— Вы даже в такой момент умудряетесь бесить.

— А ты — жить.

— Это вы сейчас меня похвалили?

— Констатировал.

— Опять.

— Да.

Я отвернулась к стене, приложила пальцы к холодному камню и попыталась собраться.

Он стоял рядом.