Я перевела взгляд на него.

— Красиво сказано.

— Неправда. Просто честно.

— Это у вас уже почти стиль жизни.

— С тобой — да.

Вот после таких тихих фраз я и начинала понимать, что мы уже давно разговариваем не как лорд и кухарка, не как мужчина и случайная женщина в замке, а как люди, у которых между словами давно лежит больше, чем они сами готовы признавать до конца.

Очень неудобно.

Очень опасно.

Очень поздно.

Часовня дома Вейров оказалась меньше, чем я ожидала.

Не парадный храм, а скорее старое родовое место — узкое, высокое, с темным камнем, витражами в холодных синих и красных тонах и тонкими свечами у стены.

Здесь пахло воском, камнем и чем-то старым, не совсем церковным.

Как будто тут молились не столько богам, сколько памяти рода.

Мне это сразу не понравилось.

У входа стоял один стражник.

Увидев Ардена, он молча поклонился и отступил.

Дверь открылась тяжело.

Внутри было тихо так, что любой шаг звучал почти как вызов.

Лента лежала не на алтаре и не у чаши.

На скамье в первом ряду.

Аккуратно свернутая.

Слишком аккуратно.

Будто тот, кто принес ее, не подбрасывал угрозу, а оставлял приглашение.

Я остановилась.

— Это и есть?

— Да.

Он подошел первым.

Не касаясь ленты сразу.

Осмотрел.

Потом посмотрел на меня.

— Узнаешь?

Я нахмурилась.

— Я, по-вашему, эксперт по родовым свадебным тряпкам?

— Алина.

— Ладно.

Я шагнула ближе.

Лента была старой. Не ветхой, но явно не новой. Тонкая, серебристо-белая, с выцветшей вышивкой по краю — знаком огня и чего-то похожего на переплетенные крылья.

Красиво.

Очень.

И именно поэтому мерзко.

Потому что в доме вроде этого красота почти всегда идет рука об руку с принуждением.

— Она настоящая? — спросила я.

— Да.

— Откуда знаете?

— Такие ленты хранились только в родовом наборе для официального союза дома.

Я резко подняла на него взгляд.

— То есть кто-то не просто пустил слухи. Кто-то влез в закрытые запасы и притащил сюда настоящий символ.

— Да.

— Замечательно.

Я снова посмотрела на ленту.

И вдруг меня пробрало странное чувство.

Не узнавание, как в долине.

Что-то другое.

Тяжелое.

Почти унизительное.

Как будто я смотрела не на предмет, а на чужой замысел, в котором мое живое уже успели превратить в ритуал без спроса.

— Не трогайте, — сказала я.

Арден как раз тянулся к ней.

Замер.

— Почему?

— Не знаю.

— Это не ответ.

— А у меня сегодня вообще с ответами тяжело, если вы не заметили.

Я подошла еще ближе.

Присела перед скамьей.

Лента лежала тихо, невинно, почти нежно.

Но что-то в ней было не так.

Слишком чистая для вещи, которую тащили тайком по замку.

Слишком… живая?

Господи, уже начинаю думать как местная сумасшедшая.

Я коснулась не самой ткани, а воздуха над ней.

Теплее.

Совсем чуть-чуть.

— Арден.

— Что?

— Здесь не просто символ. Здесь что-то сделали.

Он мгновенно оказался рядом.

— Магия?

— Не знаю. Может быть.

Он опустился рядом на корточки.

Мы снова были слишком близко — плечо к плечу, дыхание почти в одном ритме, как в долине.

И мне это не нравилось.

Потому что в такие моменты мы оба становились опасно похожими на союз не только для себя.

— Дай руку, — сказал он.

— Что?

— Дай.

— Нет.

— Алина.

— Объясните.

— Если это связано с кругом или с кровью дома, медальон откликнется на касание через тебя раньше, чем через меня.

Я уставилась.

— Замечательно. Уже даже ритуалы объясняются как что-то бытовое.

— Не язви.

— Тогда не делайте вид, что это нормально.

Он посмотрел прямо.

— Нормально уже давно закончилось.

Вот тут я и замолчала.

Потому что спорить с этим было бессмысленно.

Я медленно протянула руку.

Он накрыл ее своей.

Только после этого подвел ближе к ленте.

Стоило пальцам коснуться ткани, как медальон у меня на груди резко нагрелся.

Настолько, что я вздрогнула.

Арден сжал мою руку крепче.

— Что?

— Горячо.

И в эту секунду по ленте будто прошла тонкая серебряная искра.

Не свет даже.

Блик.

Но мы оба его увидели.

Он мгновенно отдернул мою руку.

Лента осталась лежать как ни в чем не бывало.

Только теперь вышивка по краю уже не казалась просто узором.

В ней проступал второй знак.

Почти стертый.

Почти спрятанный.

Но если знать, куда смотреть, — узнаваемый.

Знак разлома.

— Черт, — выдохнул он.

— Вот именно.

Я встала.

Сразу.

Потому что мне вдруг стало душно в этой часовне, среди свечей, старых витражей и родовой святости, которая на деле снова оказалась ловушкой.

— Это не предложение, — сказала я.

— Нет.

— Это метка.

— Да.

— И, видимо, очень красивая идея заставить нас самих закончить за них то, что они уже начали в слухах.

Он медленно поднялся тоже.

Лицо стало жестче.

Опаснее.

— Да.

Я повернулась к нему.

— То есть кто-то не просто играет на страхах дома. Кто-то хочет либо вынудить вас назвать меня открыто быстрее, чем вы решили сами, либо…

Я осеклась.

— Либо что? — тихо спросил он.

Я посмотрела на ленту.

Потом снова на него.

— Либо сделать так, чтобы это выглядело как ваша ошибка.

Он не отвел взгляда.

Потому что понял.

Сразу.

Если бы кто-то нашел нас здесь вдвоем над этой лентой, уже половина замка к утру решила бы, что знак был не угрозой, а подготовкой.

Очень красиво.

Очень мерзко.

Очень по-домовому.

— Мы уходим, — сказал он.

— И оставим это тут?

— Нет.

Он снял перчатку, взял ленту сам — прямо, без колебаний, будто предпочел бы сжечь себе кожу, чем дать ей снова коснуться меня.

Я это заметила.

Конечно.

И ненавидела в нем именно такие вещи сильнее всего.

Потому что от них у меня внутри все слабело.

— Не надо так, — сказала я тихо.

Он уже обернул ленту в чистый платок со скамьи.

— Как?

— Будто я стеклянная.

— Нет.

— Очень похоже.

Он посмотрел тяжело.

— Я веду себя так, будто тебя уже слишком хорошо научились ловить моими чувствами.

Вот после этого спорить стало нечем.

Потому что да.

И это было правдой страшнее любой красивой защиты.

Мы вышли из часовни быстро.

У двери он коротко велел стражнику никого не впускать до утра.

И только когда каменная тишина часовни осталась позади, я поняла, насколько сильно сжимала пальцы.

Он заметил.

Конечно.

— Тебя трясет.

— Нет.

— Врешь.

— Да.

— От холода?

— От того, что ваш дом, кажется, уже сам решил, как нас правильно назвать, и теперь подсовывает варианты.

Он ничего не ответил сразу.

Мы дошли до поворота, где никого не было, и только там он тихо сказал:

— Не дом.

— Что?

— Не весь дом.

— Большая разница.

— Да.

— Не уверена.

Он остановился.

Повернулся ко мне.

— Уверься.

Я вскинула подбородок.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда звучит отвратительно близко к нему.

— Потому что я устал видеть, как ты собираешь всех в одну ненависть.

Я моргнула.

— Простите?

— Дом — это не только те, кто подбрасывает кости, рисует знаки, оставляет ленты и шепчет. Это еще и те, кто идет с тобой в долину, встает на кухне за твои слова и ночью не дает тебе исчезнуть красиво.

Тишина ударила сразу.

Потому что да.

Он опять сказал правду так, что у меня не осталось нормальной защиты.

— Вы сейчас говорите о себе очень поэтично, — пробормотала я.

— Нет. О Марте. О Яне. О Хоране. И да, о себе тоже.