— Они знают, — сказала она.

— Кто?

— Все, кому положено.

— И?

— И пока ждут, как далеко милорд зайдет.

Я поставила ладони на стол.

— Чудесно. Значит, теперь я еще и местное представление.

— Нет, — сказал Хоран.

Я посмотрела на него.

Он редко вмешивался без нужды.

— Ты теперь точка, из-за которой все будут мерить, где у него кончается дом и начинается он сам.

Я медленно выдохнула.

— Как приятно работать среди поэтов.

— Это не поэзия, — буркнул он. — Это очень плохая арифметика.

Яна тихо фыркнула.

Рик не выдержал:

— Ну, если честно, после того как он при всех…

Марта резко стукнула ложкой по краю котла.

— Рик.

— Молчу.

— Давно бы так.

Я взяла нож.

Потому что если сейчас не занять руки, я начну думать.

А думать в последние дни было почти так же опасно, как пить чужой соус.

До обеда мы работали без сбоев.

Почти.

Снаружи все выглядело как обычный день.

Поставки.

Бульоны.

Соусы.

Хлеб.

Мясо.

Только воздух был другим.

Как перед грозой.

Слишком сухим. Слишком точным.

И где-то глубоко внутри у меня сидело мерзкое ощущение: суд не завершил беду. Он только выбрал ей следующую форму.

Ближе к полудню в верхнюю кухню вошел Томас.

Запыхавшийся.

С круглыми глазами.

И вот его-то я уже знала достаточно, чтобы понять: сейчас будет не мелочь.

— Милорд велел…

Он перевел дыхание.

— Велел, чтобы Алина была готова к приему в малой северной зале через час.

Я медленно подняла голову.

— К какому еще приему?

— Прибыли люди герцога Эсвальда.

На кухне стало тихо.

Очень.

Яна перестала резать.

Рик замер с корзиной.

Даже Марта на секунду отвела взгляд от котла.

— Лиара? — спросила я.

— Нет. Герцог и двое его людей.

Я стиснула зубы.

Конечно.

Ну конечно.

После суда над кухаркой следующий акт должен был выйти именно таким.

— И зачем я там?

Томас посмотрел на меня так, будто сам не рад быть вестником этой новости.

— Милорд сказал: “Она будет присутствовать”.

Присутствовать.

Не подавать.

Не приносить.

Не стоять у стены с подносом.

Присутствовать.

Вот теперь мне стало по-настоящему нехорошо.

— Он сошел с ума, — сказала я.

— Уже нет смысла спорить, — буркнула Марта.

— А мне кажется, как раз наоборот.

Она посмотрела на меня в упор.

— Девочка. Если он решил поставить тебя в комнату, где будет Эсвальд, значит, хочет, чтобы герцог увидел кое-что своими глазами.

— Что именно?

— Что тебя не спрячут.

Я закрыла глаза на секунду.

Да.

Конечно.

Когда дракон выбирает сам, он больше не прячет добычу в пещере. Он выходит с ней на свет.

Очень красивый образ.

Очень плохой для моей безопасности.

Подготовка к “присутствию” заняла меньше времени, чем моя злость.

Мне принесли темно-зеленое платье. Простое, но не служанское. Без драгоценностей, без открытого вызова, но и не то, в котором можно раствориться у стены.

Я смотрела на него, как на личное оскорбление.

— Даже не начинай, — сказала Марта, увидев мое лицо.

— А если я хочу?

— Тогда начни потом.

— Почему?

— Потому что сейчас ты должна выглядеть не как мишень и не как провокация.

— А как?

Марта подошла ближе, поправила ткань на моем плече и ответила:

— Как выбор.

Вот после этой фразы мне уже не захотелось спорить.

Потому что да.

Именно это он и делал.

Слишком открыто.

Слишком рано.

Слишком против всех правил.

Когда я вошла в малую северную залу, Арден уже был там.

Стоял у окна.

Темный камзол, руки за спиной, плечи собраны до той самой опасной неподвижности, которую я уже научилась узнавать. Не спокоен. Контролирует каждый вдох.

За столом сидел Эсвальд.

С ним — двое мужчин: один сухой, хищный, явно советник; второй моложе, крепче, с лицом военного.

Разговор шел тихо, но затих мгновенно, когда открылась дверь и вошла я.

Вот и все.

Сцена.

Свет.

Взгляды.

И я — в центре, хотя не просила даже билета.

Эсвальд посмотрел на меня так, будто я была не женщиной, а плохо скрываемым оскорблением.

— Значит, это правда.

Я остановилась у двери.

— Что именно?

— Что вы уже не скрываете ее.

Арден даже не повернулся сразу.

Только произнес:

— Нет.

И вот от этого короткого “нет” в комнате стало теснее.

Я медленно подошла ближе.

Не к столу.

К линии, где можно стоять и не выглядеть ни прислугой, ни хозяйкой.

Промежуточное положение — любимая женская тюрьма всех эпох.

— Вчера был внутренний круг, — сказал Эсвальд. — Сегодня уже я смотрю на нее здесь. Ты играешь в очень опасную игру, Арден.

Он наконец повернулся.

Взгляд скользнул по мне.

На долю секунды задержался.

И этого хватило, чтобы у меня сбилось дыхание, как бы я ни злилась.

— Я не играю, — ответил он.

— Тогда что?

— Решаю.

Седой советник при Эсвальде подался вперед.

— Дом может не принять такого решения.

— Дом уже слишком много пытается принять за меня.

Эсвальд скривился.

— Из-за женщины?

— Нет, — сказал Арден. — Из-за того, что вы все решили, будто имеете право использовать ее как рычаг.

Тишина.

Плохая.

Тяжелая.

Эсвальд медленно встал.

— Ты понимаешь, что этим рвешь не только возможный союз с моей дочерью?

— Да.

— И все равно?

— Да.

Два простых ответа.

И мне захотелось одновременно закричать на него и смотреть, не отрываясь.

Потому что это было то самое.

Не “не сейчас”.

Не “потом”.

Не “я подумаю”.

Ада.

Открытое.

При свидетелях.

Против удобства.

Против расчета.

Против дома.

Эсвальд перевел взгляд на меня.

И в нем уже не было просто неприязни.

Только холодная, расчетливая ярость человека, который только что понял: дело не в капризе, не в случайной слабости, не в красивой интрижке.

Дело серьезнее.

— Поздравляю, — сказал он мне. — Вы стали причиной очень дорогого отказа.

Я склонила голову набок.

— Не льстите себе. Ваш союз отказался от себя сам, если держался только на молчании.

Седой советник резко вдохнул.

Военный дернул щекой, будто прятал реакцию.

А Эсвальд посмотрел так, словно мысленно уже выбирал, в каком рву меня лучше утопить.

— Смелая.

— У меня тяжелые условия выживания.

— Или слишком много покровительства.

Вот тут Арден сделал шаг.

Один.

Но этого хватило.

— Достаточно.

Эсвальд перевел взгляд на него.

— Нет, Арден. Не достаточно. Ты вчера унизил мою дочь перед внутренним кругом. Сегодня ты ставишь ее место рядом с этой…

Он осекся.

Потому что Арден подошел ближе.

И я знала этот шаг.

Шаг, после которого он еще говорит спокойно, но уже все в комнате понимают: еще слово — и будет хуже.

— Осторожнее, — сказал он тихо.

Эсвальд сжал челюсть.

— Или что? Ты объявишь войну дому Эсвальдов ради кухарки?

Я почувствовала, как в комнате будто исчез воздух.

Потому что это и был тот вопрос, ради которого он сюда приехал.

Не союз.

Не Лиара.

Не оскорбление.

Цена.

Чего стоит имя Ардена, если поставить на одну чашу дом Эсвальдов, а на другую — меня.

И Арден ответил.

Не криком.

Не угрозой.

Просто.

Так, как он всегда говорил самую страшную правду:

— Если придется — да.

У меня под ногами будто на секунду качнулся пол.

Военный резко выпрямился.

Седой советник побледнел.

Эсвальд смотрел в упор, не моргая.

А я стояла и понимала: вот он.

Момент, после которого мир уже не откатится к прежнему удобному лицемерию.