— Всё хорошо, мам. Не волнуйся.

Юля не дома. Это я замечаю по чужим обоям. Но Стаса не вижу.

— Прости меня, что так получилось.

— Что ты, мам. Это не ты виновата.

Я. Я виновата. Потому что не посмотрела!

У меня начинает болеть голова, и я перевожу тему:

— Ты ела?

Вчера Юля не могла съесть ни крошки. То, что тётя Галя её накормила бы, я не сомневаюсь. А вот в Ларионове, к сожалению, я не могу быть так уверена.

— Конечно! Суп, «гусеницу» с картошкой и два киселёчка!

Ого! И первое, и второе, и… Что? Гусеницу?!

— Юля, к-какую гусеницу?

— Жирную! — доносится мужским голосом, который я узнала бы из тысячи.

Значит, Стас рядом.

Но даже присутствие Ларионова, пусть и на заднем фоне, меня волнует не так, как то, какой дрянью он накормил моего ребёнка!

— Мам, она такая вкусная! — Юля с восторгом делится со мной своими впечатлениями, а меня от её рассказа пробирает дрожь.

Я слишком ярко представляю себе мерзкую личинку! Господи, какая, к лешему, гусеница?! Ларионов совсем из ума выжил?

— Правда, я всю не смогла съесть, и мы поменялись, — дочь добивает меня окончательно. — Я отдала половинку своей «гусеницы», а мне достался ещё один кисель. Он вку-у-усный-превкусный. С ягодками!

Бросаю вопросительный взгляд на Есению, но та пожимает плечами, что не в курсе этого.

— Юля. Что. За. Гусеница? — спрашиваю, борясь с подступающей тошнотой.

— Мохнатая, — доносится «из-за кадра» с явной издёвкой.

— Да ну нет! Он шутит, мам! Это шашлычок такой. Он как гусеничка был, а помидорка с глазками — это голова.

Василькова давится смехом, стараясь не проронить ни звука.

Шашлычок. Как гусеница. И помидорка с глазками. Блеск!

Убила бы Ларионова!

— Мам, тут с тобой папа поговорить хочет…

— Нет! — отвечаю слишком поспешно, на что Есения демонстративно закатывает глаза.

Что опять не так? Я не готова сейчас с ним разговаривать! Моя злость на Стаса настолько велика, что я не сразу обращаю внимание, как легко Юля назвала его папой.

Тётя Галя научила её этой лжи, чтобы Юля сама сказала Виктору, что поедет к папе.

Дочка поворачивается и говорит куда-то в сторону:

— Мама пока не хочет разговаривать. Она сейчас не очень хорошо выглядит.

О, боги! Юля! Что ты такое говоришь! При чём здесь то, как я выгляжу?

Есения одобряюще кивает головой, всем своим видом показывая, как она гордится таким ответом.

— Хорошо, — снова слышу тот же голос, от которого меня начинает штормить.

Стас произнёс всего три слова, а меня накрывает так, словно зашвырнуло в самый эпицентр бури!

Радует, что Ларионов не видит, как кровь отливает от моего лица. Но зато это видит Есения.

— Эрика! — звучит предупреждающе.

— Я в порядке.

Только я не в порядке. Я чувствую себя отвратительно. К горлу подкатывает тошнота, а голова гудит так, будто в ней прогремел взрыв, разворотив всё внутри. Дыхание учащено, а сердце готово выскочить из груди.

— Юлечка, рыбка моя, твоей маме нужно отдохнуть, — вмешивается Есения.

— Еся, нет… — возражаю, но выходит слабо.

— Да.

— Хорошо, — послушно соглашается моя детка. — Мамочка, я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Превозмогая адскую головную боль, гляжу на экран, но лицо Юли расплывается перед глазами, и я прикрываю веки.

Мне понадобилось время, чтобы никак не реагировать на одно только имя Ларионова. Я запретила себе о нём думать, вычеркнув из жизни.

Он «напомнил» о себе позже, когда я родила дочь.

Порой я очень жалела, что не поставила в её свидетельстве о рождении в графе отец прочерк, или не написала выдуманное имя. Имя, которое не отзывалось бы эхом в моей голове, не вызывало бы мгновенную, хоть и тщательно скрываемую, дрожь. Имя, которое не ассоциировалось бы с той бурной, короткой, и, как оказалось, такой разрушительной главой моей жизни.

Я научилась говорить «отец Юли», как говорят о погоде, о пробках, о чём-то совершенно нейтральном и не имеющем ко мне никакого отношения. Но внутри всё равно что-то сжималось. Словно я пыталась удержать в кулаке песок, и он, предательски ускользая, царапал кожу.

Внутренняя честность и противная сознательность, понимание, что ложь — это плохо, не позволили мне записать отцом другое имя. Но я никогда не думала, что мне придётся снова столкнуться с Ларионовым, к тому же при таких обстоятельствах.

— Вот чего ты так разволновалась? Из-за гусеницы что ли? Так их едят в Мексике и Таиланде. Настоящих! А здесь всего лишь детский шашлычок. — Василькова встаёт на защиту Стаса, проверяя у меня пульс. — А у тебя из-за «гусеницы» пульс как у бегуна после марафона.

Только гусеница не имеет никакого отношения к моему учащённому пульсу.

Есения вызывает медсестру, и мне ставят ещё один укол.

— Эрика, тебе сейчас лучше поспать, и ни о чём… Слышишь меня? Ни о чём не думать, — повторяет.

— Подожди, — прошу, с трудом поднимая тяжёлые, словно налившиеся свинцом, веки. Боль отступила, но меня начало клонить в сон. — Еся, один вопрос.

— Какой?

— Как ты нашла его?

— Ох, ты ж, господи! Этот вопрос не может подождать до утра? Давай, ты сначала поспишь.

— Не может.

— Неужели, это так важно?

— Да. Я хочу знать. Сейчас.

— Ма́львина, ты ужасно невыносимая пациентка!

— Прости. Скажи, как ты нашла Стаса?

— На самом деле мне просто повезло. Его мать, Ларионова Лариса Антоновна, работает лаборантом в нашем рентген-кабинете.

Что-о?!

Глаза сами округлились от такого неожиданного поворота. Вот уж действительно, мир слишком тесен.

— Так ты с ней знакома? — Губы слушаются плохо, а мозг отказывается соображать, практически полностью отключаясь.

— Не то, чтобы тесно, но, разумеется, мы пересекаемся. Не часто, но бывает. Обычная баба. С гонором, правда. Не без этого. Кстати, я, кажется, и сына её видела, правда мельком. Знала бы я тогда, что он папаша нашей Юляшки… — Есения осуждающе качает головой. — Ох, Ма́львина, всё-таки ты та ещё партизанка!

— И что, ты её прямо вот так и спросила? — игнорирую очередной упрёк в мою сторону.

— Нет, конечно! Пришлось придумывать на ходу, пришла ли им повестка на сборы. Шокировала, естественно. Она растерялась и сначала сидела, как рыба без воды, а потом из неё просто полился поток информации. Она призналась, что ничего не знает, и что её сын сейчас живёт отдельно в новом микрорайоне, и рассказала мне чуть ли не всю его биографию. Тогда я поинтересовалась, как там район и какие цены на жильё, потому что тоже ищу квартиру для съёма. Вот она мне и сообщила, что в этом же доме, прямо над ним, сдавалась однушка. Но сдаётся она сейчас или нет, она не знает.

Неужели всё так просто?

— Еся, ты… Ты сказала ей… про Юлю?

— Знаешь, сначала я очень хотела её «обрадовать». Честно. Всё-таки она бабка как-никак. Но потом решила, что… Впрочем, это неважно, — отмахивается, явно не договаривая.

Я чувствую, что вот-вот отключусь, поэтому не настаиваю. Надо не забыть… Но что? Теряю мысль.

— Еся, что ты ей сказала? — требую повторить, потому что соображаю плохо.

— Ей — ничего. Я позвонила тёте Гале, назвала ей адрес Станислава и попросила оставить ему мой номер телефона на всякий случай. Всё. Сейчас спи. Потом будешь со всем разбираться.

— Не говори ей ничего, пожалуйста.

— Вот опять ты за своё! Сначала ты скрываешь дочь от отца, а теперь не хочешь, чтобы о ней узнала бабушка? Эрика, ну кто так делает?

— Я…

— Да, именно ты!

— Нет…

Я никого не скрывала.

— Знаешь, дорогая, при всём моём уважении к тебе и Юле, но Станислав не производит впечатление последнего мерзавца. Я не знаю, что между вами произошло, но уверена, он, наверняка, не остался бы в стороне, если бы знал о твоей беременности.

Слова Есении звучат приглушённо, словно пространство искажает звук.