Не знаю, почему девушки так уверены, что их плачущий вид выглядит трогательным. Красные глаза, опухший нос и эти жалкие всхлипывания, которые, кажется, должны вызывать сочувствие. Но вместо этого я вижу лишь испорченный макияж и раздутую, как у алкаша на утро, физиономию. Это не драма, а нелепое зрелище. Мне хочется быстрее закончить разговор, чтобы больше этого не видеть.

— Изменит. Вот увидишь! — Кашинская пугает меня своей решительностью и резко обрывает связь.

Как дурак пялюсь на потухший экран. Уверенность Эллы, что наша свадьба всё-таки состоится, вызывает у меня внутренний диссонанс и необъяснимое чувство тревоги. Словно я стою на краю пропасти, а она, не видя бездны, тянет меня за собой, улыбаясь и обещая райский сад.

Не знаю, сколько бы ещё я так стоял, но мои душевные терзания прерывает доставка из ресторана, спасая не только от голода, но и от пучины самокопания, возвращая к небольшой, но вполне осязаемой радости: еда!

— Всё, как вы заказывали. Детское, вкусное и полезное! — рекламирует достоинства своего заведения молодой парниша. — Вот здесь овощной суп с фрикадельками, на второе — нежный шашлычок из куриного филе с воздушным картофельным пюре и свежими овощами. А на десерт — кисель из абрикосов и слив с кусочками ягод.

— М-м-м… — Только от одних названий у меня текут слюнки, но доставщик моё восклицание воспринимает совсем по-другому.

— Вы не волнуйтесь. Наш шеф-повар сам воспитывает шестилетнюю дочь. Так он всегда прислушивается к её пожеланиям и замечаниям в своих авторских блюдах. — Паренёк по секрету делится со мной интересной информацией. Тоже сотрудник? Если так, то явно на стажировке. — Будем рады видеть вас в числе наших гостей. Будьте уверены, вашим детям очень понравится!

Поперхнувшись от сочетания «вашим детям», благодарю будущего шеф-повара за доставку и предложение и, закрыв за ним дверь, зову Юлю.

— Ух ты! Гусеничка! — увидев шашлык, Юля не сдерживает своего восклицания, но тут же смущённо закусывает губу. — Похож на гусеничку.

Похож. Очень.

Кусочки курицы на шпажке, украшенные мордочкой из помидора-черри, на самом деле выглядят очень оригинально. Надеюсь, такая креативность не вызовет у Юли неожиданную ассоциацию с поеданием гусеницы.

Кошусь, чтобы понять, как она воспримет, но девочка реагирует вполне нормально.

— Давай есть? — предлагаю и получаю молчаливый кивок. — Как лучше: переложить в тарелки или оставить так?

— Можно и так, — соглашается, и я незаметно выдыхаю.

Мало ли к чему приучила её Эрика. Вдруг она не ест из одноразовых контейнеров, а нужна полная сервировка стола серебряными приборами. Но слава богу, с этим у Юли всё в порядке.

Суп она съедает весь, а вот с «гусеницей» до конца не справляется.

— Я наелась, — произносит робко.

Боится? Но чего? Что я заставлю доедать? Что за глупость?!

— Точно?

— Угу. — Кивает с виноватым видом. — Очень вкусно, но в меня больше не влезет.

Зачем мучиться, если больше не лезет? А вот я бы точно не отказался от ещё одной «гусеницы».

— Я доем?

Юля теряется от моего вопроса и неуверенно пододвигает ко мне остатки своей порции.

— А ты можешь выпить мой кисель, — предлагаю обмен.

Распахивает удивлённый взгляд.

Что опять не так? Всё же по-честному? Мне — «гусеница», ей — кисель.

— А ты не будешь? Ой, вы… — Вдруг ни с того ни с сего переходит на множественное число, смущённо покраснев. Хотя в самом начале обращалась ко мне на «ты». Прошёл первый шок?

— Вы? У нас тут есть кто-то ещё? — Внимательно оглядываю себя с обеих сторон. — Юль, здесь больше никого нет.

Смотрит, не зная, как реагировать.

— Я шучу. Давай всё-таки на «ты»? Как было. Хорошо?

Понимаю, что я для неё совсем чужой дядька, которого она видит впервые, но обращение на «вы» меня существенно напрягает.

— Хорошо, — соглашается, поборов в себе привитые правила вежливости.

— Вот и умница. Тогда держи. Я как-то не очень люблю кисели.

— Правда? А я очень люблю.

— Вот и чудесно. Меняю половину твоей «гусеницы» на свой кисель! — заявляю торжественно.

Прыскает и тут же смущается.

Оказывается, в наличии детей имеются свои небольшие плюсы. Четыре дополнительных кусочка мяса — это не так уж много, но жить становится веселее.

Кажется, я успешно прошёл своё боевое крещение — посвящение в отцы.

Однако это был только обед, а впереди маячит ужин… И ещё целых тридцать дней до выписки Эрики, в которые мне будет нужно как-то выжить.

Эрика

Впиваюсь взглядом в Есению, и вся превращаюсь в слух, чтобы не пропустить ни одного слова из их разговора. Но эта своевольная вредина специально выходит из палаты, лишь бы я не могла ничего услышать! Вообще-то речь идёт о моей дочери, и я должна знать, что с ней! Но Василькова без зазрения совести использует моё беспомощное положение в своих, пусть и благородных, как она считает, целях. Сначала она вынудила меня назвать имя отца Юли, а теперь ещё и скрывает, о чём они там без меня договорились?! Просто неслыханная, вопиющая, возмутительная несправедливость!

Хотя, если быть честной, то Есения не раз выручала нас с Юлей, и доверяю я ей как себе. Единственный вопрос, по которому мы с ней радикально расходимся во мнении, — это отец моей дочери. Есения постоянно твердит, что такое упрямство, как она называет моё нежелание призвать его к ответственности, и расхолаживает мужчин. Василькова сторонница твёрдого убеждения, что мужчина — он для того и мужчина, что должен отвечать за свои поступки, а я даже не хочу требовать с него положенные мне по закону алименты.

— Думаю, это можно устроить, — доносится до меня, когда она возвращается. — Но только недолго. Да, хорошо. Жду.

Отключает вызов и переводит на меня взгляд.

— Что там? — Я просто сгораю от нетерпения!

— Всё нормально.

— Еся! Скажи мне, что с Юлей! — требую. — Или я сейчас сама встану!

Я так взвинчена, что, не знаю как, но, клянусь, сделаю это!

— Встанет она. Как же!

— Ты меня знаешь.

— Ты меня тоже.

В этот момент телефон Есении начинает звонить снова.

— В общем так, мать. Или ты сейчас же успокаиваешься, или я говорю Юле, что мама не хочет с ней разговаривать.

Что?! Не хочет?! Я начинаю задыхаться от возмущения.

Но Василькова словно специально дразнит, тряся передо мной своим смартфоном. Мой, к сожалению, пострадал, и я не знаю, подлежит он восстановлению или нет. Собственно, мне пока всё равно категорически запрещено пользоваться телефоном в ближайшее время.

— Еся, — предупреждаю, недобро прищуриваясь. — Я тебе всё припомню, когда отсюда выберусь.

— Не, не, не! — кривится. — Так дело не пойдёт, дорогая моя.

— Еся, пожалуйста! — умоляю.

Видимо, Есения принимает звонок, потому что я слышу нежный голосок моей девочки:

— Здравствуйте, тётя Есения. Скажите, пожалуйста, маме, что у меня всё хорошо. Пусть она не переживает.

Услышанные слова чудодейственным бальзамом разливаются внутри.

— Юлечка, ты ей сама сейчас всё скажешь, — совсем другим тоном отвечает моя палатомучительница.

— Ой, правда? — В голосе Юли столько счастья, что я готова разрыдаться. Но приходится держать себя в руках, иначе, одна злыдня в медицинской одежде вообще запретит мне разговаривать с дочкой.

— Да. Юлечка, только твоей маме долго нельзя говорить, чтобы ей не стало хуже.

— Хорошо. Я поняла, — радостно уверяет её моя детка. — Я не буду долго.

— Умничка. На тебе маму. — Есения разворачивает ко мне экран. — Эри, у вас минут пять. Не больше!

Жандармерийка! Что такое пять минут?!

Но всё моё негодование мгновенно улетучивается, стоит увидеть личико моей малышки.

— Привет, Солнышко. Как ты?

Я не видела её каких-то полтора дня, а кажется, что целую вечность.

Вчера, после аварии, когда меня увезли на скорой, Юлю забрала к себе тётя Галя, и дочь оставалась у неё. Моя детка могла бы побыть под присмотром соседки всё это время, если бы не появление Виктора. Тёте Гале пришлось солгать, что она отведёт Юлю к отцу, лишь бы Самохвалов от них отстал. Только он не отстанет. И я была вынуждена назвать Есении имя Ларионова, но таила надежду, что она не сможет найти его. Но она нашла.