Отрицательно качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Я теперь и сам не понимаю, куда бы я пошёл. Я ни дня не смог бы прожить без неё.

Как бы парадоксально это ни звучало, но именно дети способны научить нас очень многому.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Это не просто слова, сказанные по случаю. Это клятва, которую я не нарушу.

Юля в своём детском порыве бросается и обнимает меня за шею.

— Не уходи, — шепчет, выжигая на моём сердце свою просьбу.

— Не уйду. А ты? Пообещай, что не станешь сбегать из дома.

— Обещаю, — шепчет, сильнее сжимая в своих объятиях.

Мы так и продолжаем стоять, пока грохот упавшего костыля не напоминает, что мы успели забыть про маму.

— Я подниму! — Юля с готовностью бросается помогать.

А я сажусь обратно на банкетку и поднимаю виноватый взгляд на Эрику, не представляя, как она в одиночку смогла всё это вынести.

Но бичевать себя я буду позже, когда выясню, кто такое сотворил с нами. Хотя здесь и выяснять нечего — единственный человек, который слишком хорошо знал, как на меня действует даже небольшая доза спиртного, — это моя мать.

Только она никогда не признается в том, что натворила.

— Уснула?

— Вроде бы, — со вздохом сообщает Эрика, когда осторожно выходит из детской. — Надеюсь поспит и совсем успокоится.

Чтобы не травмировать Юлю ещё сильнее, мы весь вечер провели втроём. Однако несмотря ни на моё обещание, ни на уверения своей мамы, что теперь так будет всегда, дочь всё равно чувствовала себя неспокойно. Она не желала уходить спать, словно боялась оставить нас «без присмотра», нервничала, суетилась, проверяя, закрыта ли дверь, совершала столько лишних движений, что было ей совсем несвойственно.

— Стас…

— Эри, — произносим мы одновременно и смотрим друг другу в глаза.

— Я знаю, что никакие здесь извинения не помогут. Прости. Я очень виноват.

— И ты меня прости, — неожиданно произносит Эрика.

— За что? — искренне удивляюсь. — За то, что ты родила и вырастила такую чудесную дочь?

— Нет. За то, что не разобравшись, обрубила все контакты.

— Это вполне нормальная реакция, чтобы защитить себя от таких неадекватов, как я.

— Нет, Стас, я должна была поговорить с тобой лично, а не ограничиваться телефонным разговором.

Кто знает, может, это было и к лучшему. Неизвестно, на что могла пойти мать, если бы её план провалился.

Мрачнею от собственной мысли.

Весь день бьюсь над тем, как вывести мать на чистую воду.

— Стас, ты ломаешь уже второй карандаш, — замечает Карелин.

— Извини. Завтра привезу новые. — Бросаю взгляд на результаты своей сегодняшней «работы».

— Да не в них дело. Ты чего мрачнее тучи? Не получилось поговорить с Эрикой?

— Получилось.

— Помирились? — вкладывает в вопрос двойной контекст.

— Можно и так сказать. — Пусть понимает, как хочет.

— Тогда на что ты так зол, что отыгрываешься на несчастных карандашах?

Не на что, а на кого… И лучше бы это были не карандаши, а…

С треском ломается третий.

Я не могу сидеть и спокойно работать! Прошу Андрея прикрыть мою задницу перед начальством и ухожу с работы пораньше. Дочери я обещал не опаздывать, а мне нужно заскочить ещё в одно место.

Пока я не получу признание, я не успокоюсь.

Мать сегодня работала в первую смену, значит, должна быть дома.

— Стасик! Какая приятная неожиданность! — радостный возглас заставляет меня вздрогнуть.

Отодвигаю телефон от уха, словно я могу через него заразиться.

У нас и без того были натянутые отношения, а после того, что я узнал, любой контакт, даже такой, мне противен.

— Ты дома?

— Да.

— Я сейчас приеду.

Возможно, это неразумно — ехать туда, где тебя жестоко предали. Причём не просто предали, а вывернули наизнанку, словно старый карман, вытряхнув из него всё самое ценное. В том, что это сделала моя мать, у меня нет ни малейшего сомнения, как и в том, что она ни за что не признается в содеянном.

Бессмысленно надеяться, что она изменилась или станет раскаиваться. Но мне жизненно необходимо поставить жирную точку. Дать ей понять, что я всё знаю, и никогда её не прощу. Не смогу простить.

Психологи уверяют: что бы ни случилось, нужно двигаться вперёд. Но порой, для того чтобы сделать шаг вперёд, нужно вернуться назад. Чтобы закрыть дверь, для начала нужно её открыть.

— Стасичек! — Мать чуть ли не со слезами на глазах распахивает свои объятия.

— Не нужно. — Выставляю вперёд руку и отстраняюсь.

Я и раньше не позволял себя тискать, а сейчас тем более не испытываю такого желания.

— Столько времени не звонишь и не заходишь. — Она тяжело вздыхает. — Совсем дорогу домой забыл.

— Я ненадолго, — прямым текстом озвучиваю, что времени у меня, точнее у неё, очень мало.

— Да ну как же так, сынок?! В кои веки зашёл, и ненадолго, — сокрушается.

И чем больше я смотрю, тем сильнее не верю. Не понимаю, как я мог быть таким слепым? Наверное, потому, что от самых близких не ждёшь удара в спину. А мама — это вообще что-то святое. Но, как выяснилось, не у всех.

— Мне альбом нужен.

— Какой альбом? — Мать делает такое удивлённое лицо, будто альбомов у меня тьма тьмущая.

— Детский, с фотографиями.

— Ой, так его ж искать надо.

Точно! С собаками!

— Я подожду.

— Что же ты так и будешь на пороге стоять? Зайди, поешь хоть. С работы же ведь — голодный.

Даю себя «уговорить» и снимаю обувь. Пока мою руки, мама суетится в кухне, и к моему появлению там на столе уже стоит тарелка с супом, сметана и несколько ломтиков нарезанного ржаного хлеба.

— Вчера купила. Твои любимые, — ставит на стол новую, но уже раскрытую упаковку шоколадных маффинов. — Прям как чувствовала, что придёшь, — добавляет с улыбкой.

А ведь раньше я бы поверил, что меня ждали. В принципе, и сейчас тоже ждали — только смысл у этого слова совсем другой.

Электрический чайник, закипев, отключается. Мне заботливо наливают чаю в большую кружку, из которой я раньше всегда пил.

— Сахар положить? Как обычно?

Молча киваю, чтобы не вызвать лишних подозрений. Мать на моих глазах кладёт в чашку три чайных ложки сахара с горкой, даже размешивает (будто я сам не в состоянии этого сделать), и усаживается напротив.

— Бледный стал, похудел совсем.

— Мам, поищи пока альбом, — прошу и беру в руку ложку.

Однако мама не сдвигается с места, и мне приходится повторить просьбу, положив ложку обратно на стол.

Не люблю я есть, когда мне смотрят в рот.

— Хорошо-хорошо, я поищу. Ты только ешь.

Снова беру ложку и настойчиво жду, когда она выйдет.

— Сынок, если не досолено, ты подсоли, — оборачивается.

— Я разберусь, — бросаю.

Ложка зависает на полпути, и я исподлобья выразительно смотрю на мать.

— Всё-всё, не буду мешать, уже ухожу. Ешь спокойно. — Улыбается самой приветливой улыбкой.

Даже знать не желаю, что за этой улыбкой она скрывает.

Оставшись в кухне один, пытаюсь угадать: суп, чай или маффины? Чему досталась порция огненного зелья?

Ставлю на чай и на маффины. Шоколад перебивает любой вкус. А чай, может, сам и нормальный, вот только я не уверен, что кружка была без «усилителей вкуса», прежде чем в неё налили напиток.

Несколько раз брякаю ложкой по тарелке, чтобы мама слышала, как я «ем». Затем сливаю жидкость в раковину, а овощи вываливаю в мусорное ведро. Ещё раз, со звуком, размешиваю сахар, и чай постигает та же участь, вместе с тремя маффинами за компанию.

Возвращаюсь на место.

А дальше что?

Шанс, что мать повторит свой трюк, один из ста. Но терять мне нечего. Поэтому я отодвигаю от себя пустую тарелку, кладу правую руку на стол и опускаю на неё голову. Сослаться на то, что устал на работе, не проблема. Раз мне лгут, то почему я не могу пользоваться тем же?