— Так, — вмешивается Эрика, теряясь от такого заявления.

Зыркает на меня, но я отрицательно качаю головой, что не имею к этой диверсии никакого отношения.

— Никто, никуда не пойдёт.

— Значит, папа останется у нас? — Юля мгновенно направляет ситуацию в нужное русло.

Ай, моя умница! Прелесть, а не ребёнок!

Стою с невинным видом, пока моя судьба находится в нежных женских руках.

Эрике явно не нравится предложение дочери, и я даже знаю почему. Как бы она ни старалась возвести вокруг себя стену, у неё это получается всё хуже. Она просто боится саму себя...

— Мамочка, ну, пожалуйста, пусть папа останется, — ластится Юля, продолжая уговаривать мать. — Вдруг тебе в магазин нужно будет сходить срочно, а лифт не работает. Как ты пойдёшь? А я ещё маленькая. Вдруг я заблужусь? Или меня украдут?

— Юля!

— Что?! — С праведным возмущением на лице удивляется юная манипуляторша. — Я слышала, как баба Галя говорила, что детей воруют. А с папой меня точно никто не украдёт! Тебе же спокойнее будет!

Однозначно, спокойнее!

В общем, Юле уже сейчас можно смело идти в дипломаты.

Однако Эрику так легко не переубедить.

— Вы сговорились, да? — переводит строгий взгляд с дочки на меня. Смотрит хмуро, но уже ясно, что основная буря миновала.

Это безоговорочная капитуляция, в которой Эри не желает признаваться самой себе.

Мы с Юлей синхронно мотаем головами. Честное слово — никакого сговора не было! Однако Эрика нам не верит.

— Сговорились, — вздыхает, оставаясь при своём мнении, и молчаливым жестом приглашает меня войти.

Дважды просить не нужно.

— Я же тебе говорила, что мама у меня самая добрая!

Эрика

Не знаю, как выразить то, что я сейчас чувствую. Ведь я искренне надеялась — нет, я даже была уверена! — что с моей выпиской большинство проблем останется позади. По крайней мере, одной точно станет меньше — я перестану видеть Стаса каждый день.

Я не могла запретить ему приходить ко мне в больницу. Вернее, он приходил, несмотря на мои запреты. Но у себя-то дома я имею на это полное право!

Однако в итоге выходит, что я сама разрешаю ему остаться?! Сама! Как так-то?

Только я не знаю, как так вышло.

Психологи советуют: если не можешь изменить ситуацию, прими её такой, какая она есть. Но у меня вечно всё идёт шиворот-навыворот. Я хочу (и главное — могу!) одного, но при этом делаю прямо противоположное! Но хуже всего другое — я не знаю, а не этого ли я хочу на самом деле?

Конечно же нет! Возражаю самой себе. Так получилось. Не могла же я в качестве «благодарности» не только за то, что Стас на руках занёс меня на восьмой этаж (без помощи я бы не справилась), но и за всё, что он сделал для Юли, выставить его на улицу?

Ответ очевиден — не могла. Но теперь вместо нескольких минут в день, я буду видеть его двадцать четыре часа в сутки!

Станислав под моим пристальным взглядом переступает порог квартиры, закрывает дверь и останавливается рядом. Вторгается на мою территорию и в моё личное пространство.

Даже сейчас, когда я стою, а не лежу беспомощной забинтованной мумией, мне всё равно приходится смотреть на него, задрав голову.

— Ты ведь понимаешь, что это ничего не значит? — гляжу в глаза Ларионову.

— Нет, Эрика, здесь ты не права. Это значит, и значит очень многое, — своим ответом заставляет меня нервничать.

— Это. Ничего. Не значит, Стас.

— И всё равно я не могу с тобой согласиться. Ты не выгнала меня на улицу. Это очень много значит.

— Стас, я серьёзно!

— Я тоже. — Его голос, такой же ровный и уверенный, как и всегда, проникает в самую душу. Он не пробивает мою броню, а проходит сквозь неё, словно её и не было.

Отвожу взгляд, утыкаясь в невидимую точку за его спиной. Вот почему Ларионов такой непробиваемый?! Любой другой на его месте уже бы сдался, понял бы намёк, почувствовал бы стену, которую я возвела. Но не Станислав. Он как будто видит сквозь неё! Или, что ещё хуже, просто игнорирует.

Я поднимаю голову, снова встречаясь со взглядом серых, таких же как и у нашей дочери, глаз. В них нет ни насмешки, ни превосходства. Только усталость и та непоколебимая уверенность, которая всегда меня так раздражала в нём и… одновременно притягивала.

— Ты ведь прекрасно понял, что я говорила не об этом, — шепчу, чувствуя, как голос не хочет слушаться.

Ком в горле, обида, что я держала в себе все эти годы, и то, что всё получилось совсем не так, как я планировала, мешают говорить.

— Понял.

Мужские губы трогает едва заметная улыбка, такая же неоднозначная, как и всё, что происходит между нами.

— Вы так и будете стоять? — нетерпеливо вздыхает Юля. — Может, мы уже всё-таки пойдём есть?

Услышанное замечание заставляет меня вспомнить о дочери.

Господи, я ведь даже о Юле умудрилась забыть! И всё из-за Стаса! А ведь дочка ещё в машине мне сказала, что проголодалась.

— Конечно, будем. Правда…

— Что? — произносят в один голос, заставляя меня по-новому посмотреть на этот недавний, но уже такой слаженный дуэт.

За время моего больничного заточения я уже привыкла к тому, что Юля успела перенять от Стаса некоторые манеры, и даже смирилась с её новыми жестами, срисованными с отца. Но сейчас, слушая её голос, я узнаю в нём интонации Ларионова — точь-в-точь его тембр, его расстановку акцентов. А если добавить ещё и внешнее сходство: разрез глаз, форму носа и губ, да даже подбородок и тот кричит о том, чья это дочь. И вот уже не моя маленькая девочка смотрит на меня, а его уменьшенная копия, которую отличает от оригинала лишь две заплетённые тугие косички.

— Ничего.

— Мам…

— Эри, ты что-то хотела? — снова произносят одновременно и смотрят на меня в унисон.

И как теперь с ними «бороться»?

— Мамочка, скажи, — просит Юля, обнимая меня.

— Я хотела сначала помыться, — признаюсь, что мечтаю о ванне больше, чем о чём-либо другом.

— Нет проблем. Я пока накормлю Юлю, а ты можешь идти в ванную, — предлагает Стас, заставляя на себя посмотреть.

— Мамочка, мы всё-всё умеем делать сами, — вторит ему Юля. — А ты разве не будешь кушать?

— Конечно, будет, — отвечает вместо меня Стас.

— Я потом обязательно поем. Ладно?

— Ну хорошо, — соглашается моя строгая детка. — Ты сразу пойдёшь мыться?

— Да.

Не хочу нести больничную грязь в комнату.

— Тебе помочь?

Закашливаюсь, поперхнувшись воздухом.

— Нет! — слишком резко реагирую на предложение помощи, полученное от Стаса.

— Мам, а если ты упадёшь? — Юля в панике распахивает глаза.

— Не упаду. Я буду очень осторожна. Но если тебе несложно, принеси, пожалуйста, мой халат и полотенце, — выдаю задание юной провокаторше, оставляя её отца без поддержки.

По отдельности с ними справляться немного легче.

— Хорошо! Я быстренько! — Юлю ветром сдувает в мою комнату. — Мам! А тебе белое или с цветочками? — доносится уже оттуда.

— Белое.

— Эри, ты уверена, что сможешь сама залезть в ванну? — начинает Стас, но я останавливаю его не терпящим возражений жестом.

Я пока не знаю, как буду это делать. Но я справлюсь!

— Стас, не нужно, — отказываюсь, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Если ты сейчас начнёшь издеваться, клянусь, я тебя выгоню.

— Издеваться над тобой у меня и в мыслях не было. Эрика, я всего лишь хочу помочь. Посажу в ванну и выйду.

Невинное, в общем-то, в моей ситуации предложение заставляет меня покраснеть ещё сильнее. Неужели он не понимает, что это исключено? Но не объяснять же ему, что мыться в одежде я не собираюсь?! А оказаться голой при Ларионове, даже если он просто «посадит меня в ванну и выйдет», я хочу ещё меньше!

В больнице я могла только мечтать о том, чтобы нормально помыться. Представляла, как вернусь домой, наберу полную ванну горячей воды с душистой пеной и буду отмокать в ней, пока кожа не станет мягкой, как у младенца.