На Ларионове простые, но безупречно сидящие джоггеры и футболка, которые лишь подчеркивают стать мужской фигуры. Словно прошедшие годы лишь отточили её, как драгоценный камень.

Лишь одно осталось неизменным: «Pulse» — мужская туалетная вода, которой он всегда пользовался, и которая даже сейчас заставляет учащённо биться мой пульс. Только на этот раз он сбивается от злости, а не от какого-то другого наивно-глупого чувства.

Одним своим появлением Ларионов меняет пространство. Воздух в палате становится плотнее и насыщеннее.

От грубого восклицания: «Пошёл вон!» меня удерживает только то, что Стас единственный человек, который может без негативных последствий позаботиться о Юле. Только потому, что она и его дочь.

Дочь, от которой он предпочёл отказаться.

— Где Юля? — накидываюсь на него с единственным вопросом, что меня интересует больше всего.

— Привет.

Обычное слово. Но его звук резонирует, проникая внутрь, и заставляет каждую клеточку откликаться в ответ.

Тембр его голоса будто задевает невидимые струны души, заставляя в один миг вспомнить всё, что я так старалась забыть. Это не просто приветствие. Это прошлое, от которого я думала, что избавилась навсегда, ворвалось обратно.

— Юля осталась внизу. Детей не пропускают.

Ларионов легко переступает порог палаты, своим приближением заставляя меня вцепиться пальцами в простыню. Я ещё острее чувствую аромат его парфюма, от которого когда-то сходила с ума.

«Тогда какого чёрта ты здесь забыл?». Мысленно кричу, с трудом контролируя свои эмоции, готовые раскалённой лавой выплеснуться наружу.

— Одна? — «закипаю», заводясь с пол-оборота, и чувствую, как мне начинает не хватать воздуха.

Но Стас лишь хмыкает.

— Нет, Эрика. Я бы никогда не оставил ребёнка одного. Юля вместе с Есенией.

Я бы никогда не оставил ребёнка одного… Эхом пульсирует в висках.

— Зачем ты пришёл сюда? — Меня убивает и его присутствие, и моё беспомощное положение.

— Мне нужно, чтобы ты подписала доверенность на Юлю.

— Что? К-какую ещё доверенность? — Вскидываюсь, готовая вцепиться в Ларионова. За свою дочь меня ни один гипс не удержит!

— Что ты, Ма́львина Эрика Александровна, доверяешь уход и воспитание своей дочери, Ма́львиной Юлии Станиславовны, мне, как её биологическому отцу...

— Зачем тебе эта доверенность? — перебиваю, пытаясь понять, что он задумал.

— Затем, чтобы со стороны это не выглядело, что ты оставила ребёнка с посторонним человеком.

Ответ Стаса заставляет меня сжать кулаки ещё сильнее. Значит, опять приходил Виктор? Что на этот раз он предпримет, остаётся только догадываться.

— Ты подпишешь?

Я не хочу этого делать. Стас не имеет никакого права на Юлю! Но если я не дам своего согласия, у Самохвалова будет ещё один повод, чтобы мою девочку забрали органы опеки.

— Хорошо, — пересиливаю себя. — Я подпишу. Это всё? — Впиваюсь в него взглядом, чувствуя, как короткая встреча забрала у меня все силы, и хочу, чтобы Ларионов быстрее ушёл.

— Нет. Но этот вопрос сейчас в приоритете.

— Я на него уже ответила, — отрезаю, всем своим видом показывая, что больше ни секунды не желаю его видеть.

Однако уходить Стас не спешит.

— Может, тебе привезти что-нибудь? Роллы, например?

Воспоминания о том, как Стас кормил меня ими, всплывают без спроса...

Он тогда так старался, выбирал самые изысканные сочетания, рассказывал про каждый ингредиент… А я, глупая, просто наслаждалась моментом, не думая, что эти простые роллы станут якорем, который будет тянуть меня вниз, когда всё остальное пойдет ко дну.

И я отказалась. От всего, что хоть как-то напоминало мне о нём.

— Не нужно. Мои вкусы изменились.

— Да, я заметил. Правильное питание.

— Да.

— Тогда «Гусеничку»?

Станислав

В ответ на моё невинное предложение Эрика пронзает меня острым, как раскалённый шампур, взглядом. И если бы не её беспомощность, то, можно не сомневаться, она меня самого пустила бы на шашлык.

Я хотел немного разрядить искрящую между нами напряжённость, пока она не превратилась в неприступную стену. Но Мальвина пресекает моё старание ледяным, словно антарктический айсберг, тоном:

— Ничего не нужно, — бросает, цедя сквозь зубы.

Три слова. Короткие. Острые, как наточенный клинок, разрезают звенящую тишину, давая понять, что стена уже выросла. Непробиваемая и непреодолимая. И любая попытка пробиться сквозь эту броню обречена на провал.

— Ладно. — Мне остаётся лишь отступить, чтобы попытаться найти хоть какую-нибудь ниточку, которая станет мостиком, а не стеной.

Любое отступление всегда даётся тяжело.

Не так я представлял себе эту встречу, и уж точно не ожидал наткнуться на ничем не прикрытую, как статуя Давида, ненависть.

«Ничего не нужно».

Эти три слова эхом отдаются в голове, но я стараюсь не концентрироваться на них. Всё-таки сейчас первостепенно важно оформить доверенность, чтобы не дать лишний повод любителю совать свой длинный нос в чужую семью натравить на Юлю органы опеки.

Ну, Витюша, мразина ты бесчеловечная, до тебя я тоже доберусь!

Всё своё негодование я направляю на этого морального урода, а не на Эрику.

Пока еду в лифте, включаю убавленный звук на телефоне и замечаю три пропущенных звонка от Кашинского.

Этому что ещё могло понадобиться?

Пялюсь на экран, решая, звонить или не звонить?

Перезвоню позже.

Быстрыми, решительными шагами преодолеваю расстояние по пропускного пункта. Но узкий проход к выходу преграждает пожилая женщина, которая очень медленно переставляет ноги, опираясь на своего спутника.

Снова звонит Кашинский, и такое нетерпение совершенно не свойственно отцу Эллы. Пожар у него что ли?

Терпеливо жду, пока пройдёт женщина, и принимаю вызов.

— Слушаю.

— Станислав! — В голосе Романа звучат недовольно-нетерпеливые нотки.

Уже готовлюсь к допросу, почему я сразу не ответил на его звонки, но отец Эллы переходит сразу к делу:

— Ты должен подъехать. Нужно поговорить. — Получаю короткие команды, мало чем отличающиеся от «Фас!» или «Сидеть!».

— «Прямо сейчас» не получится.

Всё-таки Кашинский подождать может, а вот гадёныша-Витюшу мне необходимо опередить. Здесь счёт идёт на минуты.

— Что значит, не можешь?!

— Мне нужно оформить нотариальную доверенность.

— Что за доверенность?

— По уходу за ребёнком.

— Оформишь завтра, — небрежно отмахивается.

Только завтра выходной, и придётся ждать понедельника. А давать такую жирную фору Витюне я не собираюсь. Поэтому с Кашинским или кем-то ещё я буду разговаривать, когда у меня на руках будут заверенные документы на Юлю. Как-то не хочется, чтобы меня задержали среди дня или ночи, обвинив в похищении ребёнка. А с мерзавца-Вити и не такое станется.

— Нет. До завтра это подождать не может. Мне нужно это сделать очень срочно.

— Станислав! — Кашинский давит на меня своим голосом.

— Роман, я уже сказал: сначала — доверенность, потом — я могу быть в твоём распоряжении.

Мой ответ заставляет несостоявшегося тестя заскрежетать зубами.

— Хорошо. Назови адрес, и нотариус сейчас подъедет.

Вот это я понимаю! Совсем другой разговор!

Витюня, теперь ты однозначно в пролёте!

Подхожу к Юле, которая тут же вскакивает с места.

— Как мама?

— Передаёт тебе привет.

— Поговорили? — Василькова впивается в меня обеспокоенным взглядом.

Наш скромный диалог разговором назвать можно с очень большой натяжкой.

— Эрика согласилась подписать доверенность, — отвечаю так, как есть.

— Что ж, уже неплохо. Ты сейчас к нотариусу?

— Нет. Ждём здесь. Нотариус сейчас подъедет.

Василькова дёргает бровью, и в женском взгляде мелькает уважение.

Но у меня перед глазами стоит другой взгляд, полный неприкрытой ненависти, которая мне не совсем понятна. Точнее, совсем не понятна. Да, Эрика растила дочь одна. Но, чёрт возьми, как я мог об этом знать?!