Каждая минута тянется невыносимо долго, но мама не спешит возвращаться в кухню. Оказывается, для того, чтобы достать альбом, который лежит в шкафу на верхней полке, требуется целых пятнадцать минут.

Наконец, почти бесшумные шаги сообщают, что мать всё-таки вернулась.

— Стасик, — зовёт почему-то шёпотом. — Я твой альбом принесла.

Слышу, как она кладёт его на стол.

— Стасик, сынок, ты меня слышишь? — Осторожно трогает меня за плечо. — Стасик… Ты спишь?

Молчу.

— Спит.

Довольная усмешка, с какой мать констатирует моё состояние, заставляет меня стиснуть зубы, а вырвавшийся громкий вдох идеально подходит для уснувшего крепким сном человека.

Мать выходит из кухни, и моего слуха доносится её голос:

— Да… Он дома. Спит… Да, дорогая моя, всё получилось. Приедешь? Одной мне его не поднять, но что-нибудь придумаем. Можно и на кухне сделать парочку снимков. Господи! Что ты как маленькая?! Где взять номер? В телефоне, конечно! Приложить палец, снять блокировку — пара пустяков. Можно не только нужный номер узнать, но и написать туда от его имени. Ладно-ладно, я подожду. Обещаю, что ничего сама не буду делать. Жду…

Я тоже жду. Сижу, поставив локти на кухонный стол, а подбородок упирается в сцепленные в замок пальцы.

Ждать долго не приходится. Закончив разговор, мать возвращается сразу, но, увидев меня, застывает на пороге кухни.

Сюрприз! Не ждали?

С неё можно смело писать картину маслом, но я не ценитель живописи, да и с красками, ни масляными, ни акварельными, не дружу.

— Ой, Стасичек, ты проснулся! — умиляется, складывая ладони вместе и прикрывая ими натянутую на лицо улыбку.

— Так я и не спал, мама, — цежу сквозь зубы последнее слово.

— А я думаю, устал сыночек — пусть поспит немного. Вот и вышла, чтобы не мешать…

— Мне вот интересно, ты почему в медицину пошла работать?

— Как почему? — теряется.

— Тебе в театральный надо было. Такой талант пропадает, — язвлю и резко встаю из-за стола.

— Стасик, ты всё не так понял, сынок, — говорит мягко, как с умственно отсталым.

— Да неужели? — Не глядя, включаю сделанную на диктофон запись её разговора, заставляя мать побелеть. — Премного благодарю за ужин, мама.

Собираюсь покинуть это место и больше никогда сюда не возвращаться. Но мать продолжает стоять на пороге, загораживая собой проход. Неужели ещё на что-то надеется?

— Стасик, постой!

— Лучше отойди.

— Сынок, я же как лучше хотела… — начинает, но осекается от моего тяжёлого взгляда, отходит с прохода и со стоном оседает на табурет.

— Для кого лучше? Для себя? Для меня ты сделала только хуже! Твоё счастье, что Эрика не последовала твоему совету. Иначе вот это всё, — показываю на пустую тарелку, как улику, и оставшиеся «специально купленные для меня» маффины, отправилось бы в лабораторию. И можешь мне поверить на слово, просто так бы ты не отделалась.

— Стасичек, сынок, прости, — всхлипывает мать, пытаясь разжалобить, касается за предплечье.

Резким движением стряхиваю с себя руку, забираю со стола свой альбом и вылетаю из дома, где родился и рос, и где за меня всегда решали, что мне нужно делать.

Надо бы успокоиться, но меня трясёт так, что я готов снести всё на своём пути. Жму на кнопку открывания, чтобы вырваться на свежий воздух, но она, словно специально, не срабатывает с первого раза. Давлю на несчастную кнопку снова и буквально вываливаюсь из подъезда, нос к носу сталкиваясь с Эллой.

— Ты?! — рычу, зверея.

— Стас? — отшатывается от меня.

И правильно делает, потому что сейчас я невменяем. Кашинскую спасает только её беременный живот.

Только оказавшись за рулём, меня немного отпускает. Салон отрезает от внешнего мира, давая спасительную защиту. Однако я с ужасом смотрю на время.

— Чёрт! — ругаюсь вслух и поворачиваю ключ в замке зажигания. Я обещал дочке, что вернусь вовремя, а теперь опаздываю.

Пока стою на светофоре, набираю номер Юли. Обычно она отвечает сразу, но сейчас дочь не спешит со мной разговаривать. Громкие гудки режут слух, и я начинаю нервно барабанить по рулю.

— Доча, ну же, ответь, — повторяю как заклинание, будто это может помочь.

Наконец, идёт соединение, и я выдыхаю.

— Юль…

— Привет, Стас, — вместо дочери отвечает Эрика.

— Привет. Я немного задержался, уже еду.

— Хорошо, — до меня доносится спокойный голос.

Слишком спокойный, и меня это настораживает. Что-то мне подсказывает, что ни черта у них не хорошо.

— Эри, а Юля где? Можешь её позвать?

— Она уснула

Юля спит? В это время?

— Эри, что случилось?

— Не знаю. Ни с того, ни с сего у неё поднялась температура. Немного получилось сбить, и она уснула.

Твою же дивизию! Юлька, ну как так-то?!

Неужели она не оставила свою затею с замороженными ягодами?

Светофор, наконец, загорается зелёным, и я вдавливаю педаль в пол, надеясь, что мой старенький «Ларгус» не развалится по дороге.

Только не сейчас, родненький. Потерпи чуток.

Мост на ремонте, но я успеваю проскользнуть в последний момент, как раз перед тем, как перекроют вторую полосу. Доезжаю до дома Эрики, ставшего моим настоящим домом, в рекордно-короткие сроки. Не исключено, что позже мне не прилетят письма «счастья» от ГИББД, но сейчас я об этом даже не думаю.

Не дожидаясь, пока спустится лифт, бегом поднимаюсь по лестнице, перешагивая через две ступеньки, и выдыхаю лишь когда вхожу в квартиру.

— Как Юля?

— Пока спит.

— Ты врача вызывала?

— Конечно. Никаких признаков простуды, или ещё-то чего она не нашла, назначила обильное питьё и сбивать температуру, если поднимется. Наблюдать. Завтра она зайдёт.

— Эри, почему ты сразу не позвонила мне?

— И что бы это изменило? Стас, дети иногда болеют. Такое бывает.

Мою руки и иду к дочери. В комнате горит ночник, но этого света оказывается достаточно, чтобы увидеть бледное лицо Юльки. Кладу ладонь на лоб.

— Она опять горячая, — в панике сообщаю Эрике.

Почему-то мне кажется, что вернись я вовремя, этого не случилось бы.

— Прошло всего два часа. Ей пока нельзя давать жаропонижающее.

— И что делать? Может, скорую?

— Попробую обтирать. Если не получится сбить — придётся вызывать скорую.

Собирается ковылять из комнаты.

— Эри, иди, присядь. Я сделаю всё сам.

Кладу дочке на лоб намоченное холодной водой полотенце, но оно становится тёплым буквально за минуту. От неё пышет жаром.

Убираю одеяло, укрывая одной простынёй, и меняю, меняю, меняю полотенца.

Юля просыпается ближе к полуночи и просит пить.

— Папа, — зовёт, сонно моргая.

Помогаю ей сесть и подаю стакан с водой.

— А где мама?

— Мама пошла в душ. Попей.

— Я больше не хочу.

— Этого мало. Надо ещё.

Послушно допивает остатки.

— Вот теперь умничка. Юль, как так, а?

— Не знаю.

— Ты всё-таки ела замороженную ягоду?

— Нет. — Мотает головой и, как котёнок, переползает ко мне. — Я боялась, что ты не придёшь.

— Юль, ты чего такое опять придумала?

— Я правда боялась. Очень, — выдыхает признание.

— Не бойся. Я больше никуда не уйду.

Эри раздела её полностью, оставив в одних трусиках. В комнате свежо, и я обматываю дочь простынкой, чтобы её не морозило, прижимая к себе.

Нет ничего ценнее в этой жизни, чем держать на руках своего ребёнка. Я не знаю, кем нужно быть, чтобы рисковать его здоровьем, счастьем только ради какой-то выгоды.

Эрика

Выхожу из ванной, готовая сменить Стаса у постели дочери. Ему завтра на работу и, следовательно, нужно отдохнуть.

Он наверняка будет спорить, но я решительно настроена отправить его спать. Однако, войдя в Юлину комнату, застаю картину, от которой внутри разливается спокойствие и умиротворение.