Ох, не на ту женщину ты, Витёк, свой воспалённый глаз положил!

— Ну извини, что не при галстуке открыл. — «Извиняюсь», оттягивая в стороны края боксеров, как юбку. — Бабочку не успел надеть. Но ты ж так тарабанил, что чуть дверь не вынес. Я, кстати, вмятины на ней проверю. Это — раз. Два — полицию можешь прямо сейчас вызывать. Штраф за ложный вызов небольшой. Я думаю, ты без кредита его потянешь, — добавляю, изображая сомнение. — Но «меточка» на тебя в органах на всю жизнь останется.

От моего последнего замечания у Витюши нервно дёргается веко.

А как ты хотел? Я не наивная барышня, которую можно легко запугать. Я сам кого хочешь напугаю.

— И вызову!

— Давай, — разрешаю, дёргаясь вперёд, чем заставляю Витюшу отшатнутся.

— И вызову! — вякает, лишь бы оставить за собой последнее слово.

Закрываю дверь.

— В штаны бы не наложил. А то полицию он вызовет, — бубню, но натыкаюсь на застывшую в коридоре Юлю и заметно напрягаюсь, что она застала меня в таком виде. — Привет. Я сейчас.

Натягиваю штаны и футболку, «причёсываю» руками шевелюру и возвращаюсь к девочке, которая так и стоит, не двигаясь.

— Юля, что случилось? — приседаю перед ней на корточки.

— А если он и правда вызовет полицию, меня заберут? — спрашивает дрогнувшим голосом, и я очень сильно начинаю жалеть, что не спустил с лестницы этого урода, до такой степени запугавшего ребёнка.

Ну, Витютя, гад ты плешивый, ты очень сильно пожалеешь, если ещё раз появишься!

— Юля, тебя никто, никуда не заберёт. Я тебе обещаю.

— Он всё врёт про маму. Она меня очень, очень-очень любит.

— Я знаю, — уверяю, глядя в детские глаза, в которых очень явственно вижу Эрику.

В порыве Юля обнимает меня руками, выбивая из моей груди весь воздух.

Меня захлёстывает совершенно новое, пока ещё не до конца осознанное чувство, когда ты обнимаешь ребёнка. Своего ребёнка. Ребёнка, который ищет у тебя защиту, потому что мама в больнице, а больше заступиться за неё некому.

Конец тебе, Витя!

— Он не отстанет, — шепчет Юля, тяжело вздыхая.

— Тише, тише. Ничего не бойся.

Неуверенно, словно опасаясь что-то сломать, обнимаю… чёрт меня побери, свою дочку. Да даже, если это не так, я не позволю какому-то уроду портить ребёнку жизнь.

— Отстанет. Мы что-нибудь придумаем. Обязательно.

Только если разобраться, то юридически я Юле никто, и прав на девочку у меня, к сожалению, никаких нет. Именно это и есть самое слабое место, в которое Витюша обязательно будет бить. А он станет, потому что гнида.

— Юль…

— А?

— Как насчёт того, чтобы навестить маму в больнице?

— Мы поедем к маме? — вскидывает брови и переспрашивает с недоверием.

— Да, — подтверждаю. — Но сначала надо позавтракать.

Тест ДНК за пять минут мне никто не сделает, да и толку от него никакого нет, разве только для оформления алиментов. Поэтому нужна хоть какая-то бумажка, желательно нотариально заверенная, что на время своего отсутствия Эрика доверяет мне своего ребёнка, чтобы обрубить кое-кому не в меру длинный нос.

— Ты как, согласна?

— Угу, — вроде и соглашается, но при этом глядит на меня слишком хмуро.

— Что-то не так?

Молча кивает, вдруг убегает и возвращается с кукольной расчёской, несколько раз проводит ею по моим волосам и критически осматривает то, что у неё получилось.

— Так лучше, — остаётся довольная результатом. — Но…

Но?

— Ты колючий, как ёжик.

Провожу пальцами по своей щеке. Согласен. Побриться не помешает.

Подняться к маме в палату Юле не разрешили, как я ни старался убедить строгого охранника. Тот упёрся, что детям не положено, и хоть ты тресни!

Мне ничего не оставалось, как снова звонить Васильковой и просить несколько минут посидеть в фойе с Юлей.

Уже подходя к палате, спохватываюсь, что, наверное, нужно было принести Эрике какие-нибудь фрукты. Но умные мысли, как всегда, почему-то запаздывают. Не возвращаться же из-за яблок обратно! Фрукты могут подождать. Ими я займусь позже, когда будет оформлена доверенность.

Дверь в палату открыта. Для приличия я хочу постучать по дверному косяку, но рука сама застывает в воздухе, когда я вижу лежащую на громоздкой кровати беспомощную хрупкую фигуру Эрики.

Несколько секунд я просто смотрю на неё, пока Эрика, словно уловив моё присутствие, не поворачивается в мою сторону, и наши взгляды сталкиваются, как два встречных поезда, мчащихся на полной скорости.

Эрика

— Как вы себя чувствуете?

Как мумия. С той лишь разницей, что я, в отличие от бальзамированных останков, живая.

— Нормально.

— Жалобы есть?

— Нет, — хриплю.

Жалоб у меня нет. Я просто не имею ни малейшего желания здесь находиться. Я хочу домой, к своему ребёнку. Но, к сожалению, моё желание пока не выполнимо. Я это понимаю, но всё равно хочу домой.

— Как прошла ночь?

То ли от успокоительного, то ли мой организм сам решил что ему необходимо быстрее восстановиться, но спала я намного лучше, чем в первую ночь. Если, конечно, не считать кошмара в виде приснившегося Ларионова. Но об этом лечащему врачу знать необязательно.

— Хорошо.

Это на самом деле так. Я проспала до самого утра, пока меня не разбудила медсестра.

После обхода врача — единственного «развлечения», если не считать процедуры в виде уколов и капельниц, — мне ничего не остаётся, как неподвижно лежать, прислушиваясь к тому, что происходит за пределами палаты. Абсолютное бездействие настолько угнетает, что я скоро завою. Однако время, словно специально, тянется невыносимо медленно. И я совершенно не представляю, как выдержу здесь ещё целых двадцать восемь дней!

Двадцать. Восемь. Дней! Это же целая вечность!

Интересно, человек может сойти с ума от безделья?

Лично я уже начинаю.

Посетителей я не жду. Кроме Есении, прийти ко мне некому, а Василькова вряд ли появится раньше, чем после обеда. Поэтому я не обращаю внимания на чьи-то шаги, раздавшиеся возле нашей палаты. Так ходит только кто-то из медперсонала.

Наблюдаю за плывущими по небу облаками, и вдруг меня окутывает странное чувство.

Словно в воздухе витает что-то едва уловимое, но при этом такое знакомое, что бередит душу предательскими воспоминаниями.

Делаю глубокий вдох, и моего обоняния касается совсем слабый, но отличающийся от медицинских запах. Запах, который я не перепутаю ни с каким другим.

Лёгкий шлейф знакомого до боли аромата щекочет, пробуждая воспоминания, которые я так долго старалась стереть из своей памяти, и заставляет напрячься. Его не должно быть здесь! Но он, словно ключ, открывающий дверь в прошлое, которую я запирала на все замки, стирает все мои старания.

В голове всплывают диалоги, обрывки фраз, прикосновения, от которых даже сейчас по коже бегут мурашки. Только сейчас они совсем другие…

Я чувствую на себе цепкий взгляд и уверена, что знаю, кому он принадлежит. Мне даже не обязательно смотреть, чтобы убедиться в своей догадке. Можно закрыть глаза и притвориться спящей, но я решительно поворачиваю голову и со всего маху врезаюсь взглядом в Стаса.

Что ж, обострившееся обоняние и внутреннее чутьё меня не подвели. В дверном проёме стоит Станислав Ларионов. Собственной персоной.

Не ожидала, что после всего он осмелится вот так легко появиться. Гляжу на него с той долей ненависти, что так и не угасла внутри, и которая сейчас, как непотушенный костёр, разгорается с новой силой.

Я вынуждена признать, что Стас изменился. В мужских глазах, что не мигая смотрят на меня, появилась какая-то новая глубина, спокойная уверенность, которой раньше не было. Его густые волосы небрежно взъерошены и стали, как мне кажется, чуть темнее, а линия подбородка — резче.

Что-то в его осанке, в том, как он держит голову, как смотрит, говорит о переменах, которые никак не связаны с внешними изменениями. Они идут изнутри. Передо мной словно другая его версия, более совершенная, более цельная и более настоящая, которая излучает собой ауру спокойной силы, тогда как у меня внутри пробуждается вулкан, готовый выплеснуть наружу всё то, что держал в себе все эти годы.