Чтобы уговорить меня поесть, они решили сами налепить вареников. Я догадываюсь, что эта идея принадлежала Стасу, хотя он клятвенно заверял меня, что это не так. Просто этот хитрец подговаривает Юлю, лишь бы я только поела, прекрасно зная, что дочке я отказать не смогу. И он этим нагло пользуется.

— Я не понял? А вот этот кто за тебя долепливать будет?

Не думала, что Стас может быть таким строгим.

— А это твой! — смело заявляет моя девочка.

Не замечала за ней раньше такого.

— Почему это мой? Мы с тобой как договорились? Я раскатываю тесто — ты лепишь.

— А у тебя смешнее получается.

Прислушиваюсь к разговору, ужасно жалея, что не могу находиться сейчас рядом. Я так скучаю по дому и считаю оставшиеся дни, когда, наконец, смогу вернуться. Остаётся совсем немного потерпеть.

— Ничего подобного.

— Ну, пап…

— Давай, давай, хорош филонить. Я убираю со стола, а ты…

— Ап-чхи!

— Юля! Ё… к-л-м-н! — не сдержавшись, ругается Стас, а я чуть ли не глохну от дочкиного смеха.

— Папочка, прости, я нечаянно! — оправдывается, но при этом чуть ли не давится от хохота. Смеётся до тех пор, пока не начинает икать.

— Да я так и понял. Нечаянно она, — до меня доносится бурчание Стаса. — Будь здорова. На, попей водички.

— Юля? Что там у вас?

— У нас Юлия — фея муки, — отвечает Стас вместо дочки, которая продолжает икать.

— Мам, я… ик… нечаянно на папу муку сдула… ик…

— Сдула она… совсем нечаянно-принечаянно. Теперь у нас мука даже на потолке.

— Да ну, папа! Ик! Я не специально! Правда!

— Пей и не разговаривай.

Я слышу, как шумит вода. Видимо, Стас открыл кран. Я так чётко представляю Ларионова на своей кухне, будто вижу его своими глазами…

— Пап, а что такое «ё-к-л-м-н»? Ик…

Ох, Юля! И ведь запомнила же!

— Это буквы, — находится с ответом Стас.

— Ну, папа, ответь по-нормальному!

— Я же сказал: буквы. «Ё», «к», «л», «м» и «н».

— Да ну, папа! Ты опять шутишь! Ик!

— Не шучу. Можешь у мамы спросить. Она подтвердит.

— Мам?

— Да, детка. Это буквы.

А то, что это междометие заменяет собой грубое выражение, знать ей пока рано.

— Убедилась? Фома неверующая.

— Я не Фома. Вы просто с мамой сговорились.

— Так, всё. Допивай свою воду и давай убирать здесь всё. Ещё помыться надо успеть.

Но Юля опять смеётся.

— Что опять?

— У тебя на лбу мука.

— Да неужели? А ты не знаешь, кто её своим «Апчхи» на меня сдул?

— Это не я! Это ты сам! Своей рукой измазался!

— Конечно, — тянет Стас. — Сам. Всё сам… Эри, сеанс связи на сегодня окончен. Мисс «Апчхи» идёт мыться.

— Тебе тоже надо мыться, — не отстаёт от него Юля.

— Понятное дело! Ты же старалась, когда чихала!

— Ну, папа!

— Ладно, идите умывайтесь, и спать пора. — Отпускаю, понимая, что всё это время слушала их перепалку с улыбкой на лице. — Поздно уже. Я тоже спать буду.

— Мамочка, мы завтра обязательно к тебе придём и принесём твои любимые вареники со сметанкой. Ты же будешь нас ждать?

— Конечно, буду.

— Пока, мам. Я сильно-пресильно тебя люблю!

— Пока, детка. Я тоже тебя очень люблю.

— Пока, Эри, — произносит Стас.

За прошедшее время такое прощание стало своеобразным ритуалом.

— Пока…

Несмотря на все мои усилия сохранить между нами дистанцию, моя стена неприязни к Ларионову начинает давать трещину, которая с каждым днём становится всё больше. Стас не произносит громких слов, не даёт пустых обещаний и не ждёт благодарности — он вообще старается не выделяться. Но то, что он делает для меня и для Юли, даже самые незначительные его поступки, невозможно не заметить. И как бы ни упрекала меня Есения, что из-за своей многолетней обиды я ничего не вижу, это не так. Я всё вижу и всё замечаю.

— Пап, а ты маму любишь? — вдруг огорошивает вопросом Юля.

Я не могу видеть лица Стаса, но от прямого вопроса дочки, уверена, он тоже в шоке.

— Конечно, люблю, — слышу сквозь грохот собственного сердца.

— А почему ты никогда этого не говоришь?

«Юлечка, детка моя, что же ты делаешь?» — хочу остановить её, но не могу вымолвить ни слова.

— Обязательно скажу.

— А когда? — Детская непосредственность иногда бывает слишком прямолинейной. — Скажи сейчас, — просит Юля. — Мамочка, папа тебя тоже любит. Он сейчас сам тебе скажет, — торопится сообщить, как всегда, опережая события.

Да, детка, подставила ты папу. И мне кажется, что Стас сейчас просто отшутится. Но я ошибаюсь.

— Эри, мы с Юлей тебя очень любим.

— Очень-очень любим, мамочка!

Я с таким нетерпением ждала выписки больницы, чтобы, наконец, вернуться домой, но даже не представляла, что возвращение станет ещё бо́льшим испытанием.

С тем, чтобы сразу избавиться от Ларионова, у меня не получится, я уже смирилась. Ворвавшись в мою жизнь, Стас застрял в ней, не желая исчезать. Он, как постоянная величина в уравнении, без которой все расчёты теряют смысл, а всё остальное лишь переменные, не имеющие значения. Я пыталась вычеркнуть его, «переписать», но он впечатался в каждую строчку, каждый символ, став неотъемлемой частью формулы моей жизни. И все мои попытки вырваться за пределы его влияния оказываются напрасными, как попытка взлететь, просто сильно захотев этого.

— Стас, спасибо тебе. Дальше я справлюсь сама.

Очень надеюсь, что у меня получится.

— Мам, тебе же трудно! Пусть папа тебе поможет! — Юля так не вовремя проявляет обо мне свою заботу.

— Эрика, даже это ребёнок понимает. Я обещал довести тебя до дома.

— Ты уже довёз нас, — имею в виду, что из больницы я доехала на его машине.

— Значит, доведу до квартиры.

Скорее он доведёт меня до нервного тика!

— Стас, я могу сама.

— Можешь. Не спорю. Но я помогу. — Одной рукой забирает костыли, а другой — с лёгкостью приподнимает меня за талию, чтобы я не «скакала» по ступенькам лестничного пролёта.

Вставать и ходить мне уже можно, но давать полную нагрузку на ногу, пока не рекомендуется, поэтому мне привезли костыли. Стас привёз.

Место, где касается мужская рука, горит, но Стас не торопится меня отпускать.

— Дальше я сама. Пожалуйста, — умоляюще гляжу на Ларионова, взглядом прося его уступить и не спорить сейчас.

Я знаю, что он придёт и завтра, и послезавтра. Но мне нужно какое-то время побыть без него, хотя бы немного. Вижу, что Стас сдаётся. Нехотя, но сдаётся. И я так же взглядом благодарю его.

— Ма-а-ам… — вклинивается Юля, прерывая нашу борьбу в гляделки.

— Что?

— А лифт не работает.

— Как не работает?

По лестнице на восьмой этаж мне будет очень сложно доковылять.

— В смысле, не работает? — Стас ставит меня на пол и, убедившись, что я держу равновесие, наконец, отпускает. — Утром же мы с тобой нормально спускались. Всё работало, — сам проверяет, несколько раз нажимая на кнопку вызова.

— А сейчас не работает. Отключён из-за нарушений безопасности, — звучит хорошо знакомым противным голосом. — Здравствуй, Эрика. — Самохвалов с довольным видом спускается по лестнице.

Меня начинает тошнить, стоит только увидеть его лощёную физиономию.

— Так это ты «постарался»? — Это предположение, но я нисколько не удивлюсь, что окажусь права.

Говорить ему, что пожилым людям будет очень сложно обходиться без лифта, бесполезно.

— Нет. Была проверка, и в ходе неё было вынесено такое решение. Неприятно, правда? — вздыхает с лживым сочувствием, чем ещё больше убеждает, что без его «помощи» здесь не обошлось. — Но я могу очень быстро эту проблему решить, позвонив куда следует, — предлагает, поравнявшись со мной.

— Да ты прям «герой». Лапы от неё убрал! Живо! — Станислав очень грубо вклинивается между мной и Виктором. — И можешь звонить куда хочешь хоть до посинения.

— Отойди от моей мамы!

Юля с несвойственной ей силой отпихивает Виктора ещё дальше. Тот дёргается в её сторону, но, наткнувшись на звериный взгляд Стаса, опускает руку.