— Вот и разбирайся, Ларионов. А я ухожу! Надеюсь, завтра этой «ошибки» здесь не будет! — звучит приказным тоном. И Элла громко хлопает дверью.

— Это была твоя невеста?

Вопрос, прозвучавший детским голосом, разрывает эхо, звенящее в моих ушах после ухода Эллы, и стряхивает оцепенение, потому что я, как баран, пялюсь на захлопнувшуюся перед носом дверь.

Была…

Слово, острое, как сталь самурайского клинка, рассекает тишину, пронзая сознание. И до меня только сейчас начинает доходить весь масштаб нависшей надо мной катастрофы.

— Да. — Короткое слово даётся мне с трудом, как предсмертный шёпот приговорённого к казни. Хотя я очень хочу надеяться, что Элла всё ещё моя невеста.

Медленно поворачиваюсь и смотрю на девочку, которую мне так неудачно подкинули, точнее, привели, но особой разницы я не вижу. Привели, подбросили, подкинули — результат, который из этого вышел, уже не изменить. Убедить Эллу, что это просто дурацкая шутка, будет не так просто. Мысли про её родителей я старательно от себя отгоняю.

— Она обиделась? — прилетает ещё один вопрос.

Вонзаю в девочку свой недобрый взгляд. Распухшими от попыток хоть что-то понять мозгами, я осознаю, что её вины в этом нет, но в то же время именно её неожиданное появление внесло хаос в мою размеренную жизнь.

— Обиделась, — приходится признать очевидный факт.

Наверное, странно обсуждать свои проблемы с ребёнком, но догонять обиженную невесту сейчас не имеет смысла. Сначала нужно разобраться с «ошибкой», что продолжает буравить меня своими большими глазами.

— Мне жаль, что так получилось, — звучит очень необычно для пятилетней девочки. Взрослые не все умеют признавать ошибки, а тут ребёнок.

Но и это ещё не всё.

Меня поражает её грамотная речь, да и рассуждает Юля на удивление здраво для своего возраста. Я точно помню, как в первом классе не мог выговаривать все звуки и правильно строить предложения, и мать водила меня к логопеду.

— А кто хотел?

В этом возрасте дети ведь не умеют лгать? Или уже умеют?

— Никто не хотел. Маму сбила машина и её увезли на скорой. — Юля повторяет уже известную мне версию, и её нижняя губа начинает подрагивать.

Вот только не надо сейчас плакать! Я и без того выбит из колеи, а слёзы меня окончательно добьют.

— Ты хочешь сказать, что это не шутка?

Девочка отрицательно мотает головой.

Да ну не может этого быть! Не верю я! Не верю!

— Юля, ответь (только честно): тебя попросили так сказать? Скажи, кто? Не бойся, я тебя никому не выдам.

— Нет.

— Что, нет? Не скажешь?

— Не просили. Мама не хотела, чтобы меня отвели к вам. Но врачи сказали, что ей обязательно нужно ехать в больницу, а меня лучше отвести к родственникам.

Вот! К родственникам! Но ко мне-то зачем?!

— Только у нас нет родственников. — Юля вдребезги разбивает мои надежды. — Маме пришлось сказать, кто мой папа, чтобы меня не отправили в интернат.

Да что же за хрень-то такая?! И почему именно накануне свадьбы?!

Думай, Ларионов! Думай!

Только сейчас я замечаю, что держу в руках пакет и файл. На последнем, словно кричащими с рекламного щита, огромными цифрами написан номер телефона. Не могу похвастаться, что наизусть помню все номера, но этот мне точно не знаком.

Совершенно забыв об элементарной вежливости, несусь в спальню, где пытаюсь найти так неосмотрительно запущенный в неизвестном направлении смартфон. Телефон находится не сразу, но стоит его только включить, как на меня обрушивается шквал посыпавшихся уведомлений о пропущенных звонках, и тут же, словно предупреждая об опасности, на экране загорается надпись: «Мама».

— Не сейчас, мама. Не сейчас. Не до тебя мне!

Сбрасываю вызов, но следом загорается ещё один. Скидываю и его.

Потом. Всё потом!

Набираю указанные на файле цифры и лихорадочно вслушиваюсь в длинные гудки. Вспомнив про Юлю, выхожу в прихожую, где я оставил девочку, которая продолжает стоять, не сдвинувшись с места.

Жестом показываю ей, что она может пройти. Не держать же её всё время, пока я хоть что-то не выясню, в коридоре!

Юля разувается, ровно ставит свою обувь в сторону, несмело проходит в большую комнату и застывает в нерешительности. Мне приходится показать ей на диван. И только после этого она садится с самого краю.

— Василькова. Слушаю.

Сухой, официальный тон, доносящийся из динамиков, заставляет меня отвлечься от девочки. Но я совершенно точно не знаю никакой Васильковой!

И это я хочу вас послушать!

— Здравствуйте. Ко мне привели девочку. Юлю, — уточняю, понимая, что я даже не спросил у тётки её фамилию! — Этот номер был указан на…

— Ах, да! — Спохватывается эта самая Василькова. — Я так понимаю: Ларионов Станислав Юрьевич? — Мои именные данные звучат так, будто я уже в чём-то виноват!

Но в чём?!

— Он самый.

— Юля у вас?

— Да. Но… — Пытаюсь подобрать приличные слова, чтобы описать ситуацию, но у меня ни черта не выходит, поэтому я нервно, как самая последняя истеричка, выпаливаю: — Что это всё значит?! Зачем вы подбрасываете мне своего ребёнка?

— Своего, кого? Ах, нет! Станислав Юрьевич, Юля — не моя дочь.

— Тогда какого… — До скрежета стиснув зубы, успеваю заткнуться, вовремя вспоминая, что разговариваю с дамой, а рядом находится ребёнок.

Хорошо, что сейчас эта самая Василькова не может видеть мою физиономию, искажённую эмоциями, которые я не в состоянии высказать вслух.

— Станислав Юрьевич, я попросила отвести Юлю к вам.

— Да почему ко мне?!

Телефон разрывается входящими звонками на второй линии: мать, будущая тёща и, что ещё хуже, отец Эллы. Я нутром чувствую, как над моей головой сгущаются тучи.

— Поймите же! Эрика никогда бы не обратилась к вам за помощью, если бы не была вынуждена!

— К-кто? — переспрашиваю, решив, что мне послышалось.

Эрика не входит в число самых распространённых имён.

— Мою маму зовут Эрика, — с педантичной точностью отвечает на мой вопрос Юля. — Эрика Ма́львина.

Услышанное имя заставляет икнуть во второй раз.

Что? Эра мать Юли? Мальви́на?

— У вас в файле есть документы. — Откуда-то издалека доносится голос Васильковой.

Извлекаю указанный документ, и взгляд сам опускается в копию свидетельства о рождении, где жирным чёрным шрифтом на жёлто-зелёном фоне отчётливо написано имя матери: Ма́львина Эрика Александровна.

Говорят, что молния никогда не бьёт в одно место, но в меня она попала дважды за каких-то несколько минут.

Но и это ещё не всё.

Я долго таращусь на свои имя и отчество, записанные в графе «отец».

Моё сердце ставит рекорд по количеству пропущенных ударов.

Всё-таки армагеддон случился.

— Что с Эрой?

— Авария. Они с Юлей шли по пешеходному переходу, а этот психопат летел на красный. Юлю она успела оттолкнуть, а сама не смогла. Травмы тяжёлые. Все шансы на выздоровление есть, но полежать придётся. Иначе никак. Юлю нельзя оставлять с чужими людьми — у Эрики есть небольшие проблемы с опекой. Поэтому она была вынуждена дать мне ваши контактные данные.

Значит, это не шутка и никакая не ошибка.

Я чувствую, как бурный поток жизни с головокружительной скоростью приближает меня к самому краю водопада. Нет ничего, за что можно ухватиться, и я беспомощно лечу вниз.

— И что мне теперь делать? — задаю вопрос больше себе самому.

Но Василькова на него отвечает:

— Принимайте отцовство, папаша.

Легко сказать, а делать что?

— А инструкция есть? — Перевожу растерянный взгляд с документа на Юлю.

— Нет, Станислав. Инструкция не прилагается.

Эрика Ма́львина, или просто Мальвина, как чаще всего её звали. Идеальная во всём, настоящий образец для подражания и, как бы банально это ни звучало, само совершенство. Её манеры безупречны, осанка прямая, а улыбка такая, что мгновенно забываешь обо всём на свете.