Моя рука со стаканом поднята вверх, а другой я, вцепившись, держусь за край ванны. Руки Стаса тоже заняты — ведь ему приходится удерживать себя на весу. Но это нисколько не мешает ему продлевать поцелуй, вытягивая из меня все мысли, стирая последние остатки сопротивления и подчиняя моё дыхание своему.

Когда он наконец отпускает мои губы, я с жадностью глотаю воздух и открываю глаза. Опьянев от одного только поцелуя, осоловело смотрю на того, кто своим появлением снова перевернул мою жизнь с ног на голову. Мой взгляд тонет в потемневшем взоре, в котором пляшут отсветы невысказанных обещаний.

— Ларионов, ты возомнил себя бессмертным?

— Раз всё равно умирать, — парирует Стас хриплым голосом, а уголок красиво очерченных губ дёргается в дерзкой улыбке, — то почему бы не исполнить своё последнее желание? И потом, ты сама была не против.

— Нахал.

— Нет, Эри. Умирающий. И спасти меня может только твой поцелуй.

— Ты его уже получил.

— Мне нужно ещё… — Опаливает своим дыханием и тянется к моим губам снова.

На этот раз я уклоняюсь, отворачивая лицо. Низ живота сводит судорожной волной, и ещё один поцелуй я просто не вынесу. А мы дома не одни.

— Стас, прекрати! Юля… — Мысли звучат обрывочно, когда я вспоминаю о дочери.

— Юля… — звучит эхом.

Радует одно, что не мне одной приходится «выплывать» в реальность.

— Тебе лучше уйти.

— Почему?

— Ты и так слишком задержался. Не хочу, чтобы Юля это заметила.

— А если она заметила, то мне придётся на тебе женится? — с несчастным вздохом сокрушается Ларионов, слишком быстро приходя в себя.

Вот что за человек? С ним совершенно невозможно разговаривать серьёзно!

Отмахиваюсь, кидая в него пеной.

— Стас, пожалуйста, выйди. Я буду мыться.

— Я помогу, — заявляет с такой готовностью, что не вызывает ни малейшего сомнения, чем может закончиться его «помощь».

— Нет!

— Почему?

— Выйди, пожалуйста. Я. Буду. Мыться.

— Эри, ты снова решила упасть?

Мне приходится выдержать направленный на меня взгляд.

— Помыться я могу сама.

— А как ты будешь вставать?

С этим могут возникнуть проблемы.

— Обещаю, что не буду сама даже пытаться вылезти, — повторяю. — Но сейчас, пожалуйста, уйди. Я позову.

— Позовёшь? — не верит.

— Да.

— Точно?

— Да.

— Обещаешь?

— Да!

— Ну ладно.

Стас нехотя поднимается с бортика и собирается выйти из ванной, но, уже коснувшись ручки, оборачивается назад.

— Спасибо, Эри.

— За что? — Вопрос слетает сам собой, и я гляжу с непониманием.

— За поцелуй. Я до последнего думал, что ты нырнёшь в пену, — бросает и ретируется, скрываясь от моего возмездия за дверью.

Шумно втягиваю носом воздух и несколько секунд буравлю взглядом несчастную дверь, готовая чем-нибудь запустить в него, если Стас только появится. Но дверь остаётся неподвижной. С облегчением выдыхаю, и опускаюсь в воду, чтобы немного остыть и прийти в себя.

У меня уже давно не было ни с кем близости. Будучи беременной таких мыслей даже не возникало, а своим предательством Стас отбил любое желание смотреть в сторону мужчин.

Когда родилась Юля, мне было точно не до устройства своей личной жизни. Дочка отнимала всё моё время, которого всё равно катастрофически не хватало. Потом появился Самохвалов, и проблем стало в миллион раз больше.

Есения не раз говорила, что растить одной дочь сложно. Но мне кажется, что сложнее найти человека, который будет любить твоего ребёнка, как своего. Поэтому Василькова так старалась выпытать у меня, кто же является отцом Юли…

Все эти мысли роятся в моей голове, пока я смотрю, как убегает в сток вода. Рука тянется к крану, но в этот момент дверь приоткрывается, и в образовавшуюся щель просовывается мужская голова.

— Стас! Закрой дверь немедленно!

— Я только принёс тебе телефон. — Выставляет руку вперёд, прикрываясь смартфоном, как щитом.

— Зачем?

— Чтобы потом не говорила, что ты звала, а я тебя не услышал. Позвонишь.

Взглядом показываю всё, что я про него думаю.

— Всё?

— Эри, он, кстати, «пиликал».

— Ларионов, лучше уйди. По-хорошему прошу.

— Ухожу, ухожу! — Скрывается и… снова открывает дверь. — Не забудь позвонить!

Да чтоб тебя!

— Стас!!!

— Меня уже нет! — доносится из-за двери вместе с хихиканьем Юли.

Вытираю руки и проверяю входящие. Есения.

«Эри, ты где? Тётя Галя написала, что у вас лифт не работает».

«Я дома. Всё нормально».

Однако моего «всё нормально» оказывается недостаточно, потому что телефон разрывается входящим звонком.

— Эри, у меня одна минуточка. Ты дома? Как ты поднималась? Сама? Эри! Тебе ещё нельзя нагружать ногу! — На меня словесной лавиной обрушивается поток обеспокоенных вопросов и строгих наставлений.

— Я знаю. Успокойся. Я не наступала на ногу.

— А как ты поднималась на восьмой этаж? О! — замолкает, словно ей в голову приходит гениальная мысль. — Это Станислав, да? — высказывает предположение, не скрывая своего восхищения.

— Да, — приходится признаться. — Стас занёс меня на руках.

— О-о-о! — Василькова тонет в восторженных междометиях. — Вот что значит настоящий мужчина! Надеюсь, после этого ты не станешь говорить, что он… Да-да, я уже иду. Эри, мне нужно бежать, иначе не успею подготовиться к операции.

— Иди, конечно.

— И кстати, Эри! Чуть не забыла! Я, кажется, знаю, почему он тогда тебе так сказал.

— Что сказал? — успеваю спросить, но вместо ответа наступает абсолютная тишина.

Есения, так неожиданно прервавшая разговор на полуслове, заставляет меня застонать в голос. Вот кто же так делает?

Так делать может только Есения Василькова! И она неисправима! Как и запавшее в душу зерно любопытства, брошенное её умелой рукой, не даёт мне покоя.

— Еся, ты просто дьявол в юбке, точнее в медицинском халате, — бурчу, негодуя. Сейчас, когда я уже сама готова вырвать эту страницу из своей жизни и забыть о прошлом, эта бестия напоминает о нём и при этом оставляет меня в мучительном неведении!

Убираю телефон в сторону и включаю воду, продолжая ломать голову, что Есения имела в виду, хотя прекрасно понимаю, что решить эту головоломку мне не по силам.

Она говорила о Стасе. Это точно.

Ни дня не проходило, чтобы эта мучительница не тыкала меня носом в то, что у меня и так было перед глазами. А видела я прежнего Стаса, такого, каким знала его всегда. Он ничуть не изменился, как бы я ни старалась разглядеть в нём что-то другое. И каждый раз, когда он уходил, это меня вгоняло в ступор. Мой мозг до сих пор отказывается складывать этот образ с тем ужасным звонком, после которого нас разделила настоящая пропасть.

Есина уверенность, что я вижу всё в неправильном свете, сделала своё дело. Мой внутренний бастион, который я считала несокрушимым, начал медленно осыпаться. И теперь, под двойным натиском — её ведьмовского упрямства и моих же собственных сомнений — по нему пошли огромные, роковые трещины. Ещё мгновение — и всё рухнет.

Хотя почему рухнет? Уже рухнуло. От моей злости на Ларионова и ненависти за его предательство практически ничего не осталось. А мыльная пена смыла последние остатки.

Я не знаю, почему Стас тогда отказался от ребёнка, и теперь начинаю сомневаться, а точно ли это был он? Я даже почти поверила в это. Но слова Есении: «почему он тогда тебе так сказал», заставляют меня снова вспомнить о том злополучном звонке. Значит, это был всё-таки Стас?

— Эри, ты всё? — напоминает о себе Ларионов через дверь, и в его голосе я слышу волнение, а не что-то другое

— Нет!

— Всё в порядке?

— Да! Я моюсь.

Можно, конечно, продолжать сидеть до посинения, гипнотизируя телефон в ожидании звонка Васильковой, но нет никакой гарантии, что она позвонит сегодня, или даже завтра.

— Ну, Еся! Ну, погоди у меня! Когда-нибудь я тоже заставлю тебя так мучиться! — ворчу с остервенением натирая кожу мочалкой.