— Нормально, — отвечаю, радуясь, что в этот момент Есения на меня не смотрит, иначе в два счёта догадалась, что это совсем не так.

— Нормально, — передразнивает, убирает в сторону свою обувь и направляется мыть руки. Маршрут, который никогда не меняется. Но на этот раз Есения вдруг резко застывает, забывая о главном — чистоте своих рук.

Её взгляд, зацепившись за оставленную на корзине с бельём мужскую футболку, продолжает сканировать ванную, где следов пребывания Стаса предостаточно: зубная щётка, лосьон после бриться, влажное мужское полотенце.

— Это именно то, что я думаю? — вопросительно изгибает бровь.

— Всё зависит от того, что именно ты думаешь, — ухожу от ответа, заставляя Есению закатить глаза.

— Эри, какая же ты всё-таки зануда! — Включает воду и тщательно моет руки. — Станислав ведь не ушёл, так? Скажи, что он не ушёл, иначе я в нём разочаруюсь! — пугает, но, видимо, ответ на этот вопрос не так важен, потому что почти следом звучит следующий: — И, кстати, где они?

Выходит из ванной и заглядывает в детскую, но, естественно, никого в ней не видит. Комната пуста.

— Поехали к друзьям. Юлю позвала в гости подружка, вот Стас и повёз, пока у него выходной.

— Хм… Подружка — это хорошо. А почему тебя не взяли?

— Я сама не захотела.

— Ой, что-то ты темнишь. — Грозит мне пальцем.

— Ничего я не темню. Просто я не захотела. Есь, ты говорила, что поняла, почему Стас тогда мне так сказал. Помнишь?

— Ты всё про тот звонок?

— Да.

— Разве это уже важно? Я думала, что вы уже расставили все точки.

— Нет. Это важно.

Мне очень хочется забыть обо всём этом, но прошедшие пять с лишним лет просто так не стираются из памяти. И эта недосказанность, по-прежнему продолжает стоять между нами.

На самом деле мы поругались сегодня именно из-за этого. Стасу пришлось везти Юлю только потому, что он обещал ей. А я не поехала и попросила Есению прийти, чтобы поговорить.

— Скажи, что ты узнала?

— Да, собственно, я ничего не узнала. Мне было просто интересно, почему у вас такое противоположное мнение: один говорит одно, а ты — совсем другое. А когда я поняла, что Станислав не лжёт, то мне стало ещё больше любопытнее.

В этом вся Есения. Её хлебом не корми — дай решить какую-то головоломку.

— В общем, так не бывает, — подводит она итог.

— Как?

— Молодой, здоровый мужчина, и вдруг — бац! — потеря памяти.

— Получается, Стас лжёт? — скрепя сердце, задаю вопрос, но Есения качает головой. — Нет? — переспрашиваю, ничего не понимая.

— Нет.

— Но ты же только что сказала, что так не бывает.

— Не бывает без причины.

Есения — золотой человек и прекрасный врач, но бывают моменты, когда мне так хочется её чем-нибудь стукнуть!

— И какая же причина?

— Причин потери памяти в этом возрасте может быть несколько: черепно-мозговая травма, инсульт…

— Еся! — перебиваю, взмолившись. Я не вынесу её лекции о когнитивных расстройствах головного мозга. — Назови причину, — прошу.

Но моя мольба не помогает.

— А также злокачественные и доброкачественные новообразования, — продолжает как ни в чём не бывало. — В этот же список можно включить энцефалит, менингит, постхирургический астенический синдром и… алкогольное или наркотическое отравление.

— Ещё скажи, что его загипнотизировали, — замечаю скептически.

— И кстати, да! — Важно поднимает вверх указательный палец. — Гипноз тоже вполне возможен. Но я уверена, что всё гораздо проще.

Вот только этого «гораздо проще» я совершенно не вижу.

— Есь, вот скажи, кому могло понадобиться его гипнотизировать? Для чего?

— А вот это уже другой вопрос, причём очень правильный! Это был тот, для кого ваш ребёнок был абсолютно не нужен.

Наверное, я бы поверила, если…

— Понимаешь, всё дело в том, что я никому о своей беременности не говорила. Стас был первым.

— Я так не думаю.

Замечание Есении заставляет внимательно на неё посмотреть.

Наверное, каждая женщина, узнав о своей беременности, жаждет поделиться этой радостной новостью с самыми близкими людьми — родными, друзьями, теми, кто дорог. Только у меня тогда никого не было. Даже Есении. Был только Стас.

Но то, с какой уверенностью говорит Василькова, невольно заставляет сомневаться.

Однако я не страдаю провалами в памяти и точно не кричала о своей беременности на каждом углу, когда вышла из женской консультации. Хотя мне хотелось. Очень.

— И что же ты думаешь? — решаю, что лучше прямо спросить, чем пытаться понять, какие мысли посетили эту гениальную голову.

— Давай начнём с того, что о твоей беременности знала не ты одна.

— Серьёзно? И кто же это был ещё?

— Как минимум, гинеколог, которая тебя осматривала и акушерка. — Есения загибает большой и указательный пальцы на правой руке. — А ещё могли быть лаборанты в консультации и узисты.

— Точно! И они все сразу же побежали докладывать Ларионову, — не сдерживаю сарказма, на который Василькова не желает обращать внимания.

— Зачем побежали? Сейчас есть телефоны, дорогая моя, можно позвонить, не «отходя от кассы».

— Еся! Кому позвонить? Они меня видели в первый и последний раз, как и я их.

— Этого оказалось достаточно. Кстати, ты почему сменила консультацию?

— Так получилось.

На самом деле я просто не хотела ездить в этот район, чтобы случайно не наткнуться на Ларионова. Глупо? Возможно. Но тем не менее, находиться как можно дальше от него, для меня было спокойнее.

— Ой, кого ты пытаешься обмануть? Получилось у неё! Сказочница! Ты просто сбежала, чтобы Станислав не мог тебя найти! — обвиняет не хуже любого прокурора.

— Нет, Еся, как бы ты ни старалась его защищать, но те слова, что ребёнок ему совершенно не нужен, и он готов предоставить необходимую сумму, лишь бы я от него избавилась, сказал именно Стас.

— А я думаю и даже уверена в этом, что он сказал это не по своей воле.

— Ну да, ну да. Силой его заставили. Пистолет у виска держали, или нож у горла? Есь, ну не смеши, пожалуйста.

— Нет, Эри. Всё гораздо проще — его просто напоили.

— Что сделали?

— Напоили.

— Чем?

— Водкой, коньяком — любым спиртосодержащим напитком.

— Чушь! Это сколько нужно выпить, чтобы память отшибло напрочь? И потом, Стас не пьёт. Совсем.

— Вот именно поэтому много ему и не понадобилось. Этот кто-то очень хорошо знал, что у него непереносимость алкоголя.

— Тогда зачем он пил?

— Он мог этого не знать, а выпить, например, с чаем или кофе.

— Еся, большую дозу не почувствовать невозможно!

— Большая не понадобилась. У нас случай был. Девчонка, да как девчонка, лет тридцать, наверное, работала медсестрой в процедурном. Решила себе второй прокол в ухе сделать. Ну и сделала. На работу пришла, ватный диск спиртом смочила и в обморок брякнулась.

— Да ладно?

— Да, Эри, да!

— И как же она потом работала?

— А никак. Пришлось уйти из медицины. Так что человеку иногда пробку понюхать хватает, чтобы отключиться.

Я знала, что Стас не пьёт, но о причине я его никогда не спрашивала. Я и сама не сторонница алкоголя, поэтому меня это очень устраивало.

— Вот так и получилось, что ему, ничего не соображающему, на одно ушко шептали, что нужно сказать, он и повторял, как попугай. А потом, скорее всего, отключился, поэтому он ничего и не помнит.

— Неужели он и позже ничего не почувствовал?

— Я думаю, когда он уснул, ему внутривенно ввели тиосульфат натрия. Максимум, он проснулся на утро с головной болью.

— И кому это было нужно? — спрашиваю полушёпотом, потому что голос не слушается.

— Тому, кто очень не хотел, чтобы этот ребёнок появился на свет.

— Ты хочешь сказать…

— Да, Эри. Прямых доказательств у меня нет, это только догадки. Но я более чем уверена, что его мать не могла не заметить, что её сын с кем-то встречается. Вряд ли Станислав стал бы что-то рассказывать сам, но имя девушки она могла попросить назвать. А имя у тебя, можно сказать, уникальное — Эрика Ма́львина. Мать могла пожаловаться подруге, или даже просто коллеге, что сын связался непонятно с кем — ни роду, ни племени. А когда ты пришла на приём, то, извини, два и два сложить нетрудно. А теперь представь состояние матери: сын её не слушает, бросать тебя не собирается, а тут ещё и ребёнок.