Смываю с себя въевшийся в себя тридцатидневный запах больницы. Кожа буквально скрипит от чистоты. Теперь остаётся самое сложное — позвать на помощь Стаса. Вот только прикрыться мне нечем. Мокрое полотенце лежит в раковине, а до халата мне не дотянуться при всём желании.

«Я помылась».

Пишу сообщение, которое тут же оказывается прочитанным, будто Ларионов сидел и всё это время смотрел в телефон. Ответ тоже приходит незамедлительно — в лице появившегося в дверях Стаса.

Станислав

— А мама скоро? — нетерпеливо спрашивает Юля.

Пожимаю плечами. Я и сам сгораю от нетерпения, но вынужден сидеть здесь, как изгнанник из рая.

— Пап, может, ты узнаешь? Вдруг она упала.

— Юль, если бы мама, не дай бог, упала, мы с тобой услышали бы шум, — пытаюсь перевести всё в шутку, хотя самому нисколько не смешно, и нервничаю я не хуже Юли. Если не сильнее.

— Ну, папа! Вдруг она там уснула? Она может утонуть!

— Не уснула. Давай, посмотрим ещё одну серию, и если мама не позвонит, — киваю дочке на лежащей передо мной телефон, — я узнаю, не нужна ли ей помощь.

— Хорошо, — послушно соглашается Юля, хотя, так же как и я, хочет совершенно другого.

— Включай.

Мультики короткие — одна серия длится не больше десяти минут. Только я всё равно не вижу, что там показывают. Что-то мельтешит и ладно. Главное, что Юля смотрит. А у меня перед глазами стоит совсем другая картинка. Словно я сижу не перед экраном телевизора, а нахожусь в ванной, рядом с Эрикой. Слишком явственно представляю, как она проводит мочалкой по своему телу. Телу, которое не может от меня скрыть ни одежда, ни полотенце, ни мыльная пена. Но, видимо, Эрика думает иначе. Наивная.

— Пап!

— А? — не сразу замечаю, что очередная серия мультиков уже закончилась. Мои мысли не здесь. — Ох, Юлька, и прилетит мне сейчас от твоей мамы. — Встаю с дивана.

— А ты просто спроси, — советует дочь.

Что я и делаю.

— Моется она.

— Сколько уже можно?! Мне она столько не разрешает купаться, говорит, что меня лягушки утащат. А сама?

Да, жизнь, порой, очень несправедливая штука.

Теперь понятно, в кого дочка такой «лягушонок».

— Юль, ты сама посчитай: мама не купалась целый месяц — это тридцать дней, и если сложить все дни, то…

— Ого! — Округляет глаза. — Она теперь до утра не выйдет?! — заставляет меня поперхнуться воздухом.

— Надеюсь, что, нет, — говорю, и это чистейшая правда. — Зато завтра вы весь день будете вместе.

А ночь… Ночь будет моей. Нашей…

Эту мысль я прячу глубоко-глубоко, боясь вспугнуть хрупкую надежду.

Всего час назад я видел в глазах Эрики ту самую искру — живое, неудовлетворённое желание чувствовать жизнь каждой клеточкой тела. И готов не дышать, лишь бы этот огонёк не погас.

— Па-а-ап!

Экран загорается, и я читаю короткое сообщение, заставляя себя поверить: всё-таки позвала!

— Ну иди же ты уже! — толкает меня Юля.

Интересно, она сама понимает, что делает?

Но делает однозначно правильно!

— Подай мне халат, пожалуйста, — слышу, стоит мне только войти в ванную.

Эрика сидит, обняв свои колени руками, и боится даже посмотреть в мою сторону. Трусиха. Хотя нет. Королева. Нагая.

— Прямо в ванну?

— Да.

Ладно. Молча протягиваю такой супернужный ей предмет, и жду пока Эри попадёт в рукава. Запахивает на груди по самое горло.

— Готова?

— Да. Помоги мне встать, пожалуйста.

— Только встать?

Бросает на меня быстрый взгляд.

Да не укушу я! Не бойся!

Хотя я настолько голоден, что готов её сожрать. Но вместо этого выполняю просьбу самой упрямой женщины — помогаю подняться.

Под моим пристальным вниманием заматывается в халат, как в кокон, и затягивает поясок на целых два узла!

Гусеничка ты моя, стеснительная.

— А теперь? — терпеливо жду дальнейших инструкций.

— Поставь меня на пол. Дальше я сама.

Ну вот, опять началось!

— Эри, я могу тебя сразу отнести в комнату.

На кухню, на край света…

— Дело не в этом.

— А в чём?

Взглядом показывает на батарею различных тюбиков с кремами, лосьонами и прочей ерундой, что до этого притащила ей Юля.

Не понимаю, зачем это всё женщинам, но отказать в «последнем» желании не могу.

Девичьи ритуалы по наведению красоты, затянувшийся ужин, воркование в обнимку с Юлей — всё это становится для меня самой настоящей, изощрённой пыткой, словно Эрика специально решила проверить меня на прочность.

Ничего не выйдет! Я не сдамся!

Юля уже клюёт носом, и Эрика, наконец, отправляет её спать, но и сама прячется в детской.

Такая смешная.

Долго отсиживаться там она не сможет. А у меня как раз хватит времени, чтобы принять душ.

Выхожу из ванной в тишину квартиры. Взгляд цепляется за приоткрытую дверь в детскую. Внутри темно и тихо. Чтобы не вспугнуть такой долгожданный покой, бесшумно закрываю дверь в комнату Юли и иду в кухню, как раз в тот момент, когда Эрика, чертыхаясь, роняет своей костыль.

Молча поднимаю, забираю второй и оба ставлю к стене. Сегодня они ей больше не понадобятся.

Подхожу к Эрике вплотную, заставляя её поднять на меня взгляд.

— Стас, я не…

Да, Эрика, да!

Именно «да» я читаю в её глазах, хотя такие желанные губы произносят совсем не то.

— Кажется, мы остановились на этом… — Закрываю их поцелуем, от которого всё остальное перестаёт существовать.

Теперь мне не нужно держаться, чтобы не упасть в воду. Мои руки свободны, и я прижимаю к себе хрупкое тело. Это невероятное ощущение — целовать и держать в объятиях ту, что дороже всего на свете. Что бы ни случилось, я не выпущу больше её. Никогда.

Поднимаю лёгкую ношу и несу Эрику в комнату, осторожно опуская на кровать. Не отпуская губ, развязываю узлы на поясе, освобождая из кокона свою прекрасную бабочку.

Эрика

— Почему. Вам. До сих пор. Не включили. Лифт? — Вместо приветствия ошпаривает меня вопросом Есения, ворча как старушка.

— Включили.

Пока я отмокала в ванне после больницы, Стас через систему обратной связи успел оставить заявление на сайте администрации города о незаконном отключении лифта в многоэтажном доме. Я не знаю, что он там такое написал, но уже на следующий день была проведена проверка, никаких нарушений не обнаружилось, и лифт был запущен к работе.

— Но он опять не работает! — Василькова с возмущением разворачивается и показывает назад, всем своим видом демонстрируя раздражение, что ей пришлось подниматься по лестнице.

— Так электричества нет. Уже минут двадцать, наверное.

Стоит мне только это произнести, как в прихожей загорается свет, а лифт, словно по волшебству, издаёт характерный звук, и кабина начинает движение.

— Да… — Есения раскрывает рот и беззвучно шевелит губами, точь-в-точь как выброшенная на берег рыба. Её выразительные жесты говорят красноречивее любых слов. — Это просто… просто… верх невезения! — выдыхает, подобрав цензурный вариант для выражения своего негодования. — Ма́львина, да я еле забралась на твою башню!

— Ходьба, особенно по лестнице, полезна для здоровья.

— Так, дорогая моя, команды умничать не было. И лекции на тему здоровья — это моя прерогатива. На лучше, держи. — Вручает мне пакет.

— Еся, ну зачем? У нас всё есть.

— А меня не волнует, что у вас всё есть. Ясно? Есть у них всё, видите ли! — продолжает ворчать. — Значит, ещё будет.

— Ты чего такая злая? Случилось что?

Нужно очень постараться, чтобы довести Василькову до такого состояния. Я даже представить не могу что (или же кто?) это могло быть. Вряд ли причина только в неработающем лифте.

— А, — отмахивается. — Пойдёт. Ты как? — Окидывает меня профессиональным взглядом с головы до ног и, видимо, оставшись довольной результатом, отворачивается, чтобы разуться.