И захлопывает входную дверь с таким грохотом, что я чуть не падаю.

Коростелёв продолжает стоять, глядя туда. Он подбирает с пола ветровку и мессенджер. В нём документы, ключи, деньги.

«Всё своё ношу с собой», — потрясённая увиденным, думаю я.

— Психопатка! — слышу отчётливо, когда он, минуя лифт, выбирает ступени.

— Что там? — спрашивает подошедший Андрей.

Я поворачиваюсь к нему, и шепчу:

— Кажется, он её бросил. Или она его.

Его лицо не меняется, но я так явственно ощущаю какую-то эмоцию, исходящую от него. Обида, досада, или просто удивление?

— Ну… что ж? Это ведь хорошо?

Я пожимаю плечами:

— Наверное.

Андрей смотрит внимательно:

— Теперь ты простишь его?

Я опять пожимаю плечами:

— Не знаю.

Мы ждём какое-то время. Андрей даже спускается сам, на лифте, чтобы проверить, нет ли у подъезда машины моего мужа. Он уехал. И теперь мне тоже пора.

Я смотрю на него.

— Мы проводим тебя, — говорит.

Я ощущаю, как слёзы душат. Но глаза остаются сухими. Так странно! А слёзы, они там, в груди…

— Долгие проводы, лишние слёзы, — отвечаю с улыбкой, — Я просто выйду и сяду в машину. Она в соседнем дворе.

Он молчит, но глаза говорят больше слов. Его рука тянется к моему лицу. Подушечки пальцев так нежно проводят по скуле.

— Ну… ладно, — бросаю, — Пока!

Он сглатывает, и произносит внезапно с какой-то горечью:

— Соври, что вернёшься?

Под тяжестью взгляда Андрея я отступаю назад, опускаю глаза.

Он усмехается:

— Я желаю тебе счастья, Кать! Что бы это ни значило. Просто… будь счастлива, ладно?

Я лишь молча киваю. Он отпирает входную и отступает на шаг, позволяя уйти.

Чарлик смотрит растерянно.

«Чарли, Чарли, смешной чудак», — крутится в голове строчка из песни. И я улыбаюсь ему: «Пока, Чарли! Ты приглядывай тут за хозяином. Он у тебя очень добрый».

На лифте я еду, как будто во сне. В какой-то прострации. Соври, что вернёшься! А, может быть, стоило? Ведь я и сама так хочу в это верить.

Он не просил телефон. И не давал мне своего. Хотя… Я знаю больше. Я знаю адрес.

«А что, если он переедет?», — мелькает мысль. Глупая! Ты всерьёз вознамерилась приехать сюда однажды? У вас разные жизни. Вы из разных городов. Просто так вышло. Случайность, не более.

«Котёнок, я еду домой. Ты как?», — получаю послание от мужа, когда сажусь в машину.

И мне, если честно, сейчас всё равно, куда он там едет, и зачем. Оставался бы здесь! Так даже проще. А теперь нужно как-то мириться.

Дома Юрка, конечно, появляется раньше меня. Он и водит проворнее, и выехал раньше. И встречают меня уже четверо. Мама, дети и он.

— Ночевала у Алёнки? — повторяет легенду, помогая раздеться.

— Ага, — говорю.

Он прежний. Как будто ничего и не изменилось. Как во все те разы, когда возвращался из Дракино.

Я тут погуглила… Фото, что он высылал. Якобы, сделал их сам, интернетные. Ну, там разные люди выставляют свои. И, если набрать слово «Дракино», то поисковик выдаёт.

В общем, за дуру держал все два года! Жаль, что я Артюхова не знаю так близко, чтобы спросить.

— Что там нового, у Алёнки? Очередные личные драмы? — интересуется он, когда я раздеваюсь в нашей спальне.

Сняв футболку, определяю ей место в шкафу. Стягиваю джинсы, складываю их штанинами вместе.

— Ой, а это что? — оживляется Юрка, сидевший на постели.

— Что? — недоумевающе смотрю на него.

— Да вон, синяки! — он тянется, чтобы потрогать. Но я не иду к нему, а просто поворачиваюсь к зеркалу задом. Да, в самом деле, синяки. Как отметины пальцев. Вполне очевидные. Заподозрит в измене? Пускай!

Пожимаю плечами:

— Не знаю. Ударилась где-то, наверное?

— И чем вы там с Алёнкой занимались, интересно? — вместо подозрений, роняет он, и опрокидывается на постель, подмяв руки за голову.

— Ели, пили, болтали, — перечисляю невнятно.

Стоит мне сесть, чтобы стянуть с ног носки, как Коростелёв умудряется обхватить меня и повалить на постель рядом с собой.

— Юр! Прекрати! Я же потная, — препятствую его поцелуям в шею.

Мурашки теперь не от удовольствия вовсе.

— Катён, я ж соскучился? — фыркает он, обнимает.

— Устала, Юр, — говорю.

— Это Алёнка тебя укатала? — смеётся.

— Ну, а кто же ещё? — я вздыхаю, и позволяю ему устроиться сзади, окутав руками. Точно, как делал Андрей этой ночью…

— А я сказал Артюхову, что больше не стану его вызволять. Так и сказал! Либо ты кодируешься и бросаешь это дело, либо увольняйся к чёртовой матери.

— Прямо так и сказал?

— Ну! А сколько можно меня отрывать от семьи? — произносит Коростелёв.

И хватает же наглости?

— Действительно, — подтверждаю с ухмылкой, — Ну, а он что?

— Он… — вздыхает Юрка, — Заартачился, в отказ пошёл. Говорит, моя жизнь, хочу и буду.

— Ну, так! Взрослый же мальчик? — иронизирую я. Так как под Артюховым у нас подразумевается совершенно не Артюхов. А некто женского пола.

— Естественно, взрослый! — смеётся Юрка, и водит рукой по моему животу, — Просто всему есть предел. И моему терпению тоже.

— И сегодня этот предел наступил? — уточняю.

Любопытно, что стало причиной? Рискну предположить, что эта глупышка сказала ему про беременность, и тут наш герой-любовник прозрел…

Юрка не успевает ответить, так как сын, обнаружив родителей вместе, с разбегу летит на кровать. Юрка ловит его и щекочет.

— Это что за атака? — смеётся.

А Вовка хохочет и кружится волчком. Я лежу, подперев голову рукой, на боку. И наблюдаю за ними.

А что, если он и правда расстался с ней? Если эта сцена, увиденная мною с утра, была финальной? Пожалуй, стоит позвонить её матери. Ведь телефон у меня есть. И спросить, что же на самом деле случилось…

В дверях появляется мама.

— Ну, и что вы тут развалились? — восклицает она, — Я же на стол накрыла уже! Потом заново греть?

— Щас, мам, идём! — заверяю.

Вовка сползает с кровати и вприпрыжку несётся вслед за бабулей на кухню.

А Юрка, потянувшись, прежде, чем встать, произносит:

— Любимый тёщин борщик. Я за него душу продам!

«Ты свою уже продал», — думаю я. А вслед за тобой, и я тоже свою продала. Ох, Коростелёв, гореть нам в аду! Прелюбодеи мы оба.

Её мать звонит мне сама. Уже на следующий день. Я узнаю этот номер. И даже решаю его сохранить в записной.

— Да, слушаю! — говорю.

На том конце провода вздох:

— Добрый день, Екатерина! Вы простите, что я беспокою вот так.

— Ничего, — удаляюсь я на балкон, — Есть какие-то новости?

— Да! — произносит женщина, — Вика вернулась домой.

Это звучит как признание. Как материнская радость. Блудная дочь вернулась.

«С приплодом?», — хочу я спросить. Но формулировать так не решаюсь.

— Она… сказала что-нибудь? — говорю осторожно.

На том конце провода снова вздыхают:

— Сказала, что сильно поссорились с ним. В общем, говорит, что он её на аборт отправил. Безоговорочно! Денег давал, уверял, что поможет. Но речи о том, чтобы рожать, вообще не шло. А эта дурында моя… Она же, вы представляете, думала, он её с собой в Москву позовёт? Потому и ушла на заочное. Говорит, думала, что он разведётся и замуж возьмёт.

— Ну, а как получилось, что она от него залете… забеременела? Ведь ребёнок его? — говорю приглушённо.

— Его, конечно! — упорствует мать, хотя веры ей нет, как и дочери, — Глупая девочка моя. Думала, ребёнком привяжет. Как бы ни так!

— А теперь, что вы намерены делать? — интересуюсь у матери Вики.

— Ну, во-первых, мы сходим к врачу. Что они скажут? Ведь это же её первая беременность. Скажут — рожать, значит, будем рожать.

Я про себя усмехаюсь. Установить факт отцовства не составит труда. Если она действительно не спала ни с кем больше. А затем подать на алименты. С худой овцы хоть шерсти клок.