— Котёнок, ну не плачь! — говорит он, убирая от лица мои волосы.

— А чего ты пришёл? — бросаю сдавленно.

— Я? На обед, — говорит, — Я теперь решил, что буду каждый день дома обедать.

— Вот ещё, — говорю я.

Алёнка толкает в плечо:

— А ну, иди мужа корми! Не отлынивай!

Она, как и все вокруг нас, думает, что счёт равный «один: один». Мы сыграли вничью. И теперь, ни я не в праве ругаться на мужа, ни он не имеет законного права катить на меня бочку. Ведь ребёнок его! А значит, зря упрекал.

— Сиди, я сам, — гладит Юрка мои колени.

А подруга вздыхает:

— Вот повезло тебе с мужем, Катюх! Мне бы такого!

Перед сном Юрка теперь ежедневно массирует «мои задние лапы». Я охотно ему поддаюсь.

— Так привыкну, — говорю.

— Привыкай, — смотрит искоса.

Он изменился. Бородка теперь не торчит, как раньше. Теперь она короткая и фигурная. Взгляд постоянно на стрёме. Наблюдает за мной, где бы я ни была.

То боится, что я упаду. То переживает, что не наемся.

Животик растёт. Уже, если лечь на спину, то и ног не увижу. Так и лежу, ощущая только, но, не видя, как мои ступни превращаются в тесто под действием Юркиных рук.

Он завершает массаж. И я уже собираюсь подняться, как вдруг…

— Ой! — хватаюсь я за живот.

— Что? — Юрка тут же подскакивает — Что, Кать?

Я тяну носом воздух в себя. Щупаю между ногами. Там мокро.

— Это кровь, или вода? Кровь, или вода? Юр, посмотри! Скажи мне!

— Это…Э…то вода! Это прозрачное, Кать. Нет тут крови! Что это значит?

Он суетится и машет руками. У меня начинается схватка.

— Рожаю, — шепчу.

Он тащит меня на себе. Мама, которая успела прикорнуть на диване, протягивает мою сумку. Та давно уже собрана ею. И ждёт своего часа.

— Но ведь рано ещё, — говорю, а сама чуть не рыдаю взахлёб.

Иринка с Вовчиком вышли из спален. Оба напуганы, перебивают друг друга.

— Мам, это роды, да? Роды?

— Мам, ты опять в больницу поедешь?

Тут шефство над ними берёт наша бабушка:

— Да, мама поедет в больницу. И вернётся оттуда уже с малышом. Ясно вам?

Вовка радуется, а Иришка уже так по-взрослому, взволнованно смотрит.

— Всё будет хорошо, — говорю.

Мы обнимаемся. И я не исключаю, что это в последний раз. Что я в последний раз вижу детей и маму. И обнимаю их ещё раз.

— Всё, всё, идите! — отправляет нас мама.

Машину Юрка ведёт осторожно, но быстро. Какими-то окольными тропами умудряется добраться до роддома в рекордные сроки. Я мучаюсь на заднем сидении. Он постоянно интересуется лихорадочным голосом:

— Как? Катя? Как?

Ответом ему служат мои стоны.

В больнице меня раздевают, сажают на кресло, как инвалида. Я плачу и не могу отцепиться от Юркиной тёплой руки.

— Если что, позаботься о детях, — шепчу.

— Можно с ней? — просит он.

— У вас договорные роды? Совместные? — интересуется приёмный врач.

— Нет, но я заплачу! — умоляет.

В другой раз я бы заартачилась и не пустила его. В самые первые роды со мной была мама. Во вторые — Алёнка. Но сейчас их нет. Одна вообще не в курсе, что я уже укатила в роддом. Другая дома, следит за детьми.

— Пожалуйста, — вторю ему.

Меня увозят. А Юрка остаётся стоять, растерянно глядя. Я плачу и не могу остановиться. Как будто уверена в том, что умру.

Уже в родовой, которая здесь одиночная, я вижу не одного, а сразу нескольких докторов. Меня привозят в беспамятстве.

Я одна! Совершенно одна. Этим людям плевать на меня. На ребёнка. Почему мне так плохо. И так страшно…

Вдруг один из докторов берёт меня за руку как-то иначе. Он стоит в изголовье. Другие в ногах. Я на кресле.

— Сама родишь, девочка! — слышу.

— Тужься, ну же! — кричит медсестра.

— Не могу, — в бессилии я опадаю.

— Котёнок, давай, ты справишься, — шепчет Юркин голос у самого уха.

Я думаю, что это галлюцинация. Но, нет! Это он. Он держит меня за руку. Он каким-то образом сумел пробиться сюда. И сейчас я очень рада этому.

— Больно, — мычу.

— Котёнок, давай. Роди мне сына, — просит Юрка.

Я усмехаюсь, повлажневшие волосы лезут в глаза. Он заправляет их под медицинскую шапочку.

— Или дочку роди! Кого хочешь, роди. Я их всех любить буду.

Медсестра улыбается. Она в маске. И я могу видеть только её глаза.

Юрка тоже в маске, потому и не узнала его.

— Только не смотри туда, ладно? — прошу его.

— Ничего, ничего, пусть посмотрит! — подбадривают медсёстры, — Вот и проверим, насколько силён. А то в жизни-то они все сильные, а как увидят, так сознание и теряют.

— Юр, не смотри, — я вцепляюсь в его руку.

— Хорошо, хорошо, я не буду, — он накрывает мою руку своей.

Схватки следуют одна за другой. Учащаются. Я уже не мычу, а ору! И цепляюсь за его руку, как за спасательный круг.

«Этот третий ребёнок будет лёгким», — говорили они.

«Ты родишь его, даже испугаться не успеешь», — говорили они.

Я мечусь и мучаюсь, меня разрывает на части. И всё это время Юрка рядом со мной. Он держит меня за руку, гладит по голове.

— Ненавижу тебя, — говорю я в сердцах.

— Ничего! — утешает его медсестра, — Это они все так, начинают ненавидеть, могут и матом крыть. А потом прощения просят! Не обращай внимания на неё.

Но я повторяю, чтобы слышали все:

— Ненавижу тебя! Гад! Урод! Тварь! Ублюдок!

— Оооо, полилось, — говорит акушерка.

Что там из меня полилось, я не знаю. Но чувствую, как что-то выходит… С хлипом, с хлюпаньем, с треском. Но покидает моё тело. Принося с собой облегчение, сродни блаженству.

Я без сил лежу на спине. Даже стонать не могу. Шапочка съехала. Рот приоткрыт. А глаза, наоборот, прикрыты.

— Кто там? — шепчу.

Слышу женское:

— Эй! Папаша! Пуповину перерезать будешь?

Спустя пару минут вижу Юрку. Тот уже сдвинул маску на подбородок. Улыбается, глядя на кроху. Тот ещё грязненький. Юрка в халате, так что не страшно.

— А кто узелок завязал? Папа! — качает малыша на руках.

Я не могу сдержать слёз. Наверное, эти роды запомню надолго.

— А вот и мамочка наша! Смотри, — демонстрирует мне крохотулю.

Волосики светлые. Почти золотистые. Глазок не видно пока…

«Светловолосый», — в туманном забвении думаю я. Он же светловолосый!

— Мальчик! — объявляет медсестра за моей спиной, называет параметры.

Я не стремлюсь их запомнить. Тяну руки к ребёнку.

Наверное, волосы — это временно. У Иришки сразу были густые и тёмные. А вот Вовка был лысенький. Так что все по-разному рождаются. И это ещё ни о чём не говорит.

— Как назовём это чудо? — интересуется муж.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Знаю я одно имечко на буковку А, — продолжает.

У меня с лица сходит улыбка.

— Альберт! В честь отца моего, — говорит, — А ты что подумала?

Время летит. Сын растёт. И становится всё меньше похожим на кого-то из нас. Я всё надеюсь, что его волосы потемнеют. И глаза тоже станут карие. Но чудес не бывает! И меня всё чаще одолевают мысли о том, что я схожу с ума…

Юрка души не чает в сыне. Мне кажется, он с Вовкой так не возился, как возится с Аликом.

— Созрел для отцовства, — любуется мама, когда они вместе играют.

Я тоже любуюсь. Но теперь, зная Юрку… Боюсь!

Ведь не слепой же он? Видит, что сын на него не похож. Вдруг сломается, перемкнёт? Как тогда? И его тёмная сторона затмит светлую. И он опять ополчит на меня свою злость.

Я собираю по полу игрушки. Ириша уже встречается с парнем. У неё первая любовь. Он приходит за ней, робко стучится в дверь. Если я открываю, то краснеет и улыбается. А если отец, то бледнеет и заикается.

Я не напоминала Юрке о той его связи с юной любовницей. Как и он ни разу не упомянул об Андрее.