— Ты опять? — покосился Андрей. Беззлобно, с усмешкой. Упоминание смерти его забавляло.

Юра посерьёзнел. Ему не хотелось шутить. Он вдруг вспомнил, как в последний момент, когда вернуть назад было нельзя. Всего лишь за секунду до падения вниз, он почувствовал… Что? Как рядом с ним пронеслось нечто тёмное и растворилось в небытие.

— Нет! Я правда, тоже почувствовал что-то там… Ну, на пороге. Когда нажал на газ и поехал… И уже подумал, что умираю. Я что-то увидел! Отца…

Он сглотнул.

Андрей внимательно посмотрел на него:

— В смысле, нажал? Ты… специально?

В его голосе не было осуждения, или презрения. И это заставило Юру взбодриться.

— Чёрт! — усмехнулся он, — Теперь меня в рай не возьмут?

Андрей помолчал, покачал головой:

— Не волнуйся, я насчёт тебя договорюсь.

Юра попытался поднять брови удивлённо. Но мимика ещё не восстановилось. И лицо исказило болезненной судорогой:

— А у тебя и там тоже подвязки уже? — выдавил он.

— Ну, вроде того, — рассмеялся Андрей.

Они оба подняли головы, так как к ним, держа за руку Алика, двигалась Катя.

— Вы не замёрзли? — спросила она, садясь между ними.

Юра попытался обнять её, но она уложила его здоровую руку на место. Иногда он, по привычке, пытался усадить её к себе на здоровое колено. Но она ни в какую не садилась.

— Пока ты не пришла, было холодно, — сказал он жене.

Она, увидев, что он опять курил, изменилась в лице. Ощупала его карманы и нашла-таки пачку.

— Юра! — потрясла ею перед лицом и сложила к себе.

Юра вздохнул с притворной обидой:

— Я всегда думал, что я в семье главный, а теперь… — сказал он Андрею.

— Что теперь? — вместо него отозвалась Катя.

Юра, намеренно её игнорируя, наклонился, чтобы донести до Андрея свою фразу:

— Она! Помыкает мною, как хочет. Верёвки из меня вьёт!

Андрей рассмеялся, превозмогая новый приступ кашля.

Юра не видел, как в этот момент рука Кати сжала колено Андрея и не отпускала, пока приступ не отступил.

— Из тебя совьёшь, как же? — усмехнулась она в сторону мужа.

Тот поигрывал листиком, найденным возле скамьи:

— Вот я и думаю, как у тебя получается?

Алик, всё это время пропадавший где-то неподалёку, появился, неся в руках недавно собранный им конструктов.

Он подошёл, неловко взглянул на Андрея:

— Дядя Андрей, это тебе! Это корабль, чтобы плавать.

Андрей взял из рук мальчика поделку и восхищённо её рассмотрел.

— Спасибо, малыш! — произнёс сдавленным голосом.

— Тут только парус один немножечко кривой! Я пытался его поправить и проткнул. Но мама зашила, — деловито произнёс Алик, тыча внутрь корабля.

— Ну, это пустяки, — согласился Андрей, — Подумаешь, парус! Тем более, если мама зашила. Тогда ничто не помешает мне отправиться в плавание?

— Только если шторм помешает, — сказал Алик.

— А я штормов не боюсь, — улыбнулся Андрей и потрепал его за руку.

Катя перевела взгляд на Юру. Их глаза встретились. И они, понимая друг друга без слов, улыбнулись.

Солнце золотило макушки клёнов. Здесь их было много. И все уже жёлтые. Андрей не дожил до зимы. Но увидел золотую осень. Именно она проводила его в последний путь.

«В далёкое плавание», — как любил повторять Алик.

Теперь она беспрепятственно ездила в Орёл, и сын наконец-то увидел каменную птицу. Юрка отпускал её, и даже сам порывался поехать, но был, ещё слишком слаб и малоподвижен.

Андрей прожил у них целый месяц. Но умереть решил дома.

— В своей постели привычнее, — говорил он.

Катя старалась не плакать, провожая его. Не просто прощаясь, а понимая, что больше его не увидит.

Но когда он уехал, она прорыдала полдня на плече у Юры. А он не судил, не ревновал. Кажется, и сам был подавлен.

Из всех был рад только Алик. Он поверил, что «дядя Андрей» поплывёт куда-то. В кругосветное плавание, например! И что его корабль будет служить ему путеводной звездой.

— Алик, не бегай! — сказала она сыну, — Здесь нельзя бегать! Тут все ходят пешком.

Мальчик с интересом изучал надгробия, читал имена и рассматривал искусственные букеты. Это был его первый визит на кладбище в жизни.

Устав бродить, он подошёл к матери, взял её за руку. И посмотрел на тот камень, возле которого она стояла уже так долго.

На нём был изображён мужчина с удивительно светлой улыбкой. Алик узнал его:

— Мам! Это тот дядя, который к нам приезжал?

Катя кивнула:

— Да, это он.

Он так и останется «дядей Андреем» для Алика. Возможно, когда-нибудь, они расскажут сыну о том, что это был его настоящий отец. А может быть, сохранят это в тайне. Сам Андрей не настаивал. Ему было достаточно и того, что он знает.

— А почему он умер? — спросил сын с любопытством.

— Ну, он болел, — сказала она.

— Мм, — промычал Алик, — А папа тоже болеет. Он тоже умрёт?

Для Алика смерть была чем-то непонятным, и потому не печальным и не трагическим.

— Нет, — она сжала руку сына в своей, — Папа не умрёт!

Глаза увлажнились, когда она вспомнила, как Андрей обнимал на прощание…

— А почему ты плачешь, мам? — дёрнул Алик её за руку.

— Просто, — она сглотнула, — Мне грустно.

— Мам, не грусти! — утешил сын, — На тебе листик!

Он протянул ей листок пожелтевшего клёна, который нашёл неподалёку.

Сзади приблизились женщина с девушкой. Они переговаривались о чём-то. Но, увидев, что возле могилки стоят, замолчали.

Девушка была симпатичная. Очень похожа на папу. Женщина, осторожно хрустя гравием, подошла к могиле бывшего мужа.

Катя не отшатнулась и не попятилась. Она имела такое же право быть здесь. Хотя о её существовании в жизни Андрея его прежние жёны не знали.

Первой безмолвие нарушила женщина:

— А вы знали Андрея? — спросила она.

Катя улыбнулась задумчиво:

— Да, он был моим другом.

Женщина помолчала, а затем произнесла с лёгким недоверием:

— Я рада, что у него были друзья.

«Женского пола», — сквозило у неё в голосе.

Она посмотрела на Алика, который опять ходил вокруг, изучая надгробия. Взгляд задержался на мальчике непреднамеренно долго. Только слепой мог не заметить сходства с Андреем! Но женщина явно была не слепа.

— Пойдём, родной? — бросила Катя в сторону сына и протянула ему руку.

Он быстро вернулся и нырнул ладошкой в неё.

— Постойте! А как вас зовут? — поинтересовалась женщина вслед.

Она обернулась:

— Я Катя.

— А я Люда, Людмила, — решила она представиться.

— Очень приятно.

— И мне.

— А это ваш сын? — уточнила она.

Катя кивнула. Алик решил проявить любопытство, свойственное только детскому нраву, ещё незамутнённому чередой недомолвок и скрытых смыслов.

— Тётенька, а вы тоже знали дядю Андрея?

Людмила кивнула с улыбкой:

— Да, знала и очень хорошо.

— А я Альберт Юрьевич, — он представился ей. Затем отёр запачканную ладошку о штаны и протянул.

— Какое красивое имя! — сказала она, — А я Людмила Константиновна.

— У вас тоже красиво звучит! — оценил его Алик.

Все рассмеялись. И Андрей, так открыто смотрящий на них с обелиска, поддержал этот смех…

Домой возвращались ближе к вечеру. Алик долго упрашивал маму сфотографировать его с каменной птицей. А затем, вопреки её угрозам его наказать, всё пытался залезть на орла.

Теперь он сидел на заднем сидении, вытянув ноги, и уминал приготовленные бабушкой драники. Дома их ждал сытный ужин из двадцати блюд. Ибо мамы теперь соревновались, кто кого переплюнет. В умении вкусно готовить, стирать, убирать.

Кате это было только на руку. Не приходилось делать вообще ничего! И она рисовала. Разное. В основном её картины были лаконичны и содержали в себе что-то одно. Какой-то акцент, вокруг которого строилось всё остальное.

Последней картиной стал сынов корабль. Она даже изобразила на палубе фигуру мужчины. Только паруса у корабля были не алые. Слишком уж сказочно! Просто белые. Белый цвет — цвет надежды, начала, цвет безмятежных облаков.