Посмотрел на Андрея.

— Я тоже, — сказал он.

Они стояли на улице. И оба курили. Каждый свою сигарету.

Ветер сорвал с деревьев прошлогодний лист и понёс его прочь. Сигарета дымилась. Мозг тоже дымился.

Юра втянул дым в себя. И подумал. Что было бы с ним, если бы она умерла? Всё просто. Его бы тоже не стало.

Свет окутывает меня, проникает под кожу. Я вся напитываюсь им, как нектаром. Кажется, что я и сама есть свет.

Перед собой я вижу отца. Я никогда не знала его близко. И помню только по фотографиям. Когда он умер, я была ещё совсем маленькая.

Мама рассказывала, что он был лётчиком. Она хранила его форму и грамоты. Хвасталась ими передо мной. Рассказывала, каким он был красивым и статным.

И он действительно красив. Даже сейчас, когда я вижу его, то удивляюсь тому, как он похож на того папу с фото. Там он держит меня на руках. Только я уже взрослая…

— Пап, — говорю.

Пытаюсь подойти к нему, но только меня не пускают. Как будто держат за талию и за ноги.

— Пап! — я тяну руки к нему. Он не движется с места. Просто смотрит пронзительно.

Это впервые, когда я вижу его во сне. Однажды в детстве видела, и сейчас.

— Почему ты так редко приходишь ко мне? — плачу я, — Мне тебя не хватает!

Он молчит. Только смотрит внимательно. Не моргает даже. Как статуя, только светится весь…

— Пап! — говорю, — Ну, скажи что-нибудь! Что мне делать?

Я плачу, но слёзы не туманят глаза, как это в жизни бывает. Я отчётливо вижу его ареол. Свет становится ярче и ближе.

Я вижу, как папа подходит. И радуюсь этому! Зря…

В руках у него подушка. Да, самая обычная подушка, каких миллион. Продолговатая, белая. Он крепко сжимает её в пальцах.

— Пап, что ты делаешь? — я пытаюсь отвернуться, вдохнуть поглубже, с запасом. Но вокруг вместо воздуха вакуум.

— Папа, не надо, пожалуйста! — кричу изо всех сил и дёргаюсь что есть мочи.

Он также молча подходит вплотную. И прижимает подушку к лицу…

Мои глаза открываются. С непривычки жмурюсь, когда в один из них светят фонариком.

— Тихо, тихо, — говорит чей-то голос. Мужской.

Мне на лицо опускается маска. Дышать становится легче.

— Не спешим, дышим потихоньку, — всё тот же голос учит меня, как ребёнка, — Вдох насчёт три, выдох насчёт три. Вот тааак! Умница.

Меня гладят по голове, и я чувствую себя поощрённой. Ещё бы попить дали, и вообще хорошо. Хочу сказать, но между губ этот… как его? Катетер, наверное? Какие суют в стоматологии…

«Стоматолог», — мелькает в уме. Андрей. Интересно, а где он сейчас? Знает ли он о том, что я в больнице. Ведь это же больница?

Я оглядываюсь, насколько позволяет ракурс.

— Если можешь без маски дышать, то сними, — говорит медсестра, когда врач удаляется.

Я отодвигаю маску на подбородок. Медсестра помогает мне принять сидячую позу.

— Ребёнок жив? — это первое, что я спрашиваю у неё.

— Жив, жив, не волнуйся! — гладит меня по плечу.

Я расслабляюсь и прижимаюсь спиной к мягким подушкам. Воспоминание недавнего сна, или видения пробивает насквозь. Папа с подушкой в руках! Он хотел задушить меня? Или это такая аллегория подсознания? Вместо подушки мне на лицо надели маску, и стало легче дышать.

Я опять прижимаю маску ко рту, делаю несколько вдохов и выходов, как доктор учил.

— Можно попить? — прошу шепотом у медсестры.

— Да, конечно, — она показывает мне, что рядом на тумбочке есть бутылочка с водой и «соской», чтобы мне было легче.

— А вот тут есть кнопочка, — подносит она мою руку к низу кровати, — Вот здесь, чувствуешь?

Я киваю.

— Нажмёшь, и я приду, — говорит.

Палата опрятная, чистая, светлая. Я только теперь замечаю, что здесь даже есть мягкое кресло в углу и журнальный столик. На кресле вижу пиджак. Он мужской. А на столике портсигар. Это Юркин.

Жалюзи сдвинуты в сторону, весь подоконник усеян цветами. Какие-то в банках. Видимо, ваз не нашлось. Другие в корзиночках. Очень красиво.

— Любуешься? — улыбается медсестра, — Я вот тоже, зайду, и любуюсь. Хоть бы мне такое кто подарил!

В её голосе нет зависти, он звучит по-доброму.

Я тоже улыбаюсь:

— Можете выбрать любой, или даже два, или три. Мне не жалко!

— Тебе нет, а вот муж твой не одобрит, я думаю! Всё у него под контролем. Знаешь, как ругался, когда у тебя случился сбой? Так кричал на докторов, так кричал! Мы его еле успокоили.

— А где он сейчас? — шепчу еле слышно.

— Да, на воздухе. Мы его выгнали. Сказали, что это больница общего профиля, а не психбольница, и психическим здесь лучше не появляться, — сурово излагает она, — Но вообще, он у вас молодец! Первую ночь спал вот тут. Захожу, представляете? А он спит. Вот так развалился, с кресла съехал…

Она демонстрирует мне, как именно Юрка лежал. Я смеюсь.

— Я ему говорю, вы бы пошли домой, душ приняли. А то, говорю, так и завоняться недолго.

Я снова смеюсь! Отчего воздуха в лёгких становится меньше. Прикладываю маску к лицу и вдыхаю.

Медсестра подходит к подоконнику, трогает букеты, гладит лепестки цветов, поправляет атласные ленты.

— Пожалуй, вот этот возьму. Можно? — указывает она на оранжевый, — Мой любимый цвет!

— Да, конечно! — киваю, — Юра не будет против.

Она видит что-то внутри, когда вынимает из банки цветы.

— Ой, тут записка! Прочтите, а то я слепая.

Она протягивает мне маленький квадратик с рисунком с одной стороны.

На другой его стороне написано. «Выздоравливай скорее! Ты нужна мне».

Я кладу его на тумбочку.

— А в других тоже записки? — с интересом вытягиваю шею.

— Ой, да! Тебе их собрать? А нужно, чтобы не перепутать, или все скопом нести? — интересуется медсестра.

— Несите все! — говорю в нетерпении.

«Я жду твоего возвращения», «Настоящий дурак — это я», «Твоя жизнь мне дороже всего», «Прости, если сможешь», «Я буду любить его, как своего».

И все, как одна, написаны от руки. И у всех, кроме одной, абсолютно одинаковый почерк. На одной нарисована морда собаки. И забавная рожица сбоку. И просто буковка «А».

— А эта, в каком была? — я чувствую слабость и снова подношу маску к лицу.

— Ой, — сокрушенно вздыхает медсестра, — Я теперь уже и не узнаю… Говорила же, надо было не смешивать!

Я машу:

— Ничего! Скажите, а здесь был кто-то, кроме моего мужа? Я имею ввиду, другие мужчины приходили в палату?

— Ну… доктора, — говорит.

— Да нет же! Кроме, — нетерпеливо машу.

Женщина думает, как будто вспоминает.

— Да вроде нет. При мне так точно. Я у сменщицы спрошу, может быть, она знает.

Когда она уходит по своим медсестринским делам, я опускаюсь на подушки. Держу эту открыточку в руках. Это же он? Андрей. Значит, он был здесь. Он приехал? Или просто прислал букет с курьером.

Скорее всего, второе. Но ведь он знал, куда присылать? Значит, знал, что со мной случилось.

Я глажу живот. Я чуть не потеряла тебя, моя кроха. Никакой развод не стоит этого.

Вечерело медленно. Где-то на высоком дереве пела птица, предчувствуя сумерки. Листья шумели от ветра. Безмолвие было внутри.

Двое мужчин стояли на улице, возле больничных ворот, и курили.

Один был чуть выше, светловолосый, с почти прозрачными, как будто выцветшими от времени, глазами. Он был заметно старше другого. Но и мудрее на вид.

Второй, чуть пониже. Его волосы были тёмные, с каштановым отливом. Выразительный нос и надбровные дуги. Что-то явно нездешнее виделось любому, кто мог смотреть на него.

Бородка скрывала небольшой подбородок, которого он всегда стеснялся. По его мнению, подбородок мужчины должен быть выдающимся. Это такой же признак мужественности, как и широкие плечи, и большой размер ступни.

У того, другого, черты лица были не столь выразительны. Но как паззл, совпадали. Составляли такую гармоничную картину, все вместе, что любой художник назвал бы это лицо образцовым.