И мне не дотянуться до кнопки «вызова», так как руки мои заломлены им за спину. Одной рукой он держит сразу обе, а второй закрывает мне рот.

— Я устал, понимаешь? Устал выпрашивать то, что моё итак, поняла? Ты дашь мне это! Прямо сейчас, — шипит ненасытно.

А затем лезет под юбку. Я умудряюсь перехватить его руку освобождённой рукой. И даже впиться ногтями. И уже почти отталкиваю от себя, чтобы нажать на хоть какую-нибудь кнопку…

Но Юрка хватает за волосы. Бьёт меня головой о стену.

«Легонько», — как он скажет потом. Но этого хватает, чтобы я потеряла ориентацию в пространстве.

Хватаю ртом воздух, как в тумане чувствую его руки под юбкой. Он рвёт на мне трусики. Шорох. Застёжка. Подмяв под себя, быстро входит.

Больно! Так сухо внутри и так больно. И голове больно.

— Потому, что ты моя жена, — повторяет он мне на ухо с каждым новым толчком, — Моя! Жена! Поняла? Ты моя!

Сделав своё дело, он сам натягивает на меня трусики. Застёгивает на себе брюки. Поправляет мне волосы, напустив их на лоб. Очевидно, там шишка?

— Сейчас придём и приложим холодное сразу, — шепчет «заботливо».

Я ощущаю жжение между ног и горячую влагу. Не кровь. Сперма. Уже не страшит. Я беременна. Не от него.

Дома мама уже задремала, не дождавшись нашего возвращения из ресторана. Выходит к нам сонная.

— Ой, ребятки? А я ваших птенчиков уложила, и сама прикорнула. — Спи, мам, — шепчу я, разуваясь, — Мы сейчас тоже ляжем. — Всё хорошо? — говорит она сквозь зевок.

Я киваю.

— Ну, ладненько, — говорит мама, — Я тогда пойду спатки.

Мы уложили её на диване в гостиной. Он раскладывается. Но мама итак засыпает, просто укрывшись пледом. Под телевизор, который бормочет голосом диктора новостного канала. Новости, которые призваны будоражить, почему-то её усыпляют.

— Катюш? — шепчет муж, и кивком зовёт меня следовать за ним.

На кухне он усаживает меня на стул. Я наблюдаю за ним. Как он долго думает, что вынуть из морозилки. А затем также долго осматривает мой лоб.

— Ох, будет шишка! — сокрушается, — Скажем, ударилась о дверь.

— Ну, конечно, — шепчу равнодушно.

— Катюш… — говорит.

— Я с тобой разведусь, — я смотрю на него.

Юрка в ответ усмехается:

— Только попробуй.

А я и пробую. И не только! Я всерьёз подаю заявление на развод. И уже собираю вещи, чтобы съехать от него к матери. Алёнку позвала на подмогу.

Коростелёв не мешает. На удивление тихо сидит в своём кабинете.

Весть о разводе всех повергла в шок. Особенно мам. Моя точно не поверит в то, что «Юрочка мог изменить». А вот в то, что я могла, наверное, более охотно поверит?

Для аборта уже поздно. Протянула до последнего! Хотя… Я бы и не сделала его. Почему-то так жалко этого ребёнка.

Я возьму с собой только часть вещей. Своих и детских. Иринкиных побольше, она же девочка. А Вовке не так много нужно. Я понимаю, как трудно им будет! Но здесь оставаться нельзя.

Я уже боюсь не только за свою жизнь, но и за жизни детей. Если своим Коростелёв не причинит вреда, то ребёнку в моём животе, явно грозит опасность.

Наверное, это материнский инстинкт обострился? А что, если ребёнок действительно от него. Без разницы! Я всё равно уйду. Просто решила. Не могу больше так жить.

Все его заверения в том, что он так больше не будет. Что он меня любит, и только поэтому злится. Что он ревнует и бесится, потому, что я ему изменила. Всё это уже не трогает.

Ни его подарки, которых становится всё больше и больше. Ни цветы, которые не успевают высохнуть. Ни даже мольбы, которые тоже имели место, когда ему пришёл иск.

Мне нужно было снять побои, наверное? Но в тот вечер я просто не могла представить себе, как это сделать. Куда обращаться? Ехать в полицию. И рассказывать незнакомым, равнодушным людям, как меня изнасиловал муж?

А потом такие же точно незнакомые и равнодушные будут меня осматривать. Да ещё и фиксировать это на камеру. От стыда и нежелания делиться этим стыдом с посторонними, я замкнулась в себе.

И в таком замкнутом, отстранённом состоянии, провела, месяц, наверное. Ни с Алёнкой не виделась, ни даже с мамой толком не общалась. Только выполняла, как робот, свои домашние обязанности. Кормила детей, укладывала их спать.

Ирке было всё равно. У неё сейчас много дел, помимо душевного здоровья её матери. К примеру, новый ноутбук, который подарил ей папа. И видео, которые она изучает, чтобы эффектно выглядеть на фоне подруг.

А вот Вовка заметил.

— Мам, ты болеешь? — потрогал он мой лоб, как я делала обычно, когда подозревала, что он заболел.

Я улыбнулась, когда он затем прикоснулся губами к моему лбу. Как будто знал, что нужно проверять.

— Да вроде холодный, — констатировал с умным видом.

— Это просто плохое настроение, — усадила его к себе на колено, — У девочек бывает иногда.

— Мам, я тяжёлый! — сказал Вовка, — А тебе нельзя поднимать тяжёлое, ты же беременна?

Я отодвинула сына.

— Кто тебе сказал?

— Папа сказал, что у нас будет ещё один член семьи, только пока неизвестно, какой.

Эта новость быстро дошла и до бабушек. И только усугубила мой уход от Юрки.

— Нет, я конечно, приму. И не выгоню. Ты моя дочь, — растерянно лепетала мама, — Но… Катя!

Этим её «Катя», было всё сказано. В нём содержался упрёк, непонимание, ужас предстоящего и попытка меня вразумить.

Алёнка сказала, что я всегда могу на неё положиться. Обещала помочь с адвокатом. Но тоже спросила:

— Он что, загулял? Или ты загуляла? — покосилась она на живот.

Нет, он ещё не виден толком. Но по утрам меня выворачивает наизнанку. Наверное, ещё и от стресса.

Ира приходит домой, когда «тётя Алёна» уехала. Я уже почти собрала её вещи. Хотела дождаться детей. А у Алёнки дела появились. Она же у нас деловая!

— Ириш, — говорю, — Мы пока поживём у бабули.

Мы поговорили с детьми сообща. Вместе. Разговор этот был очень трудный. Ирка закрылась в спальне. А Вовка заплакал и уткнулся в диван.

Я сказала им, что «мы с вашим папой разводимся». Не стала вдаваться в подробности. И Юрка не стал. Хотя бы на этом спасибо.

Ирка молча идёт в свою комнату. Но, уже открыв дверь туда, разворачивается ко мне и бросает:

— Я остаюсь!

Мои руки опускаются вдоль тела:

— Как?

— Я хочу жить с папой, я решила, — её голос действительно, полон решимости. А взгляд осуждает меня.

— Почему? — опускаюсь на лутку дивана.

Ира хмыкает, вскинув глаза к потолку:

— Мам, а то ты не знаешь?

— Нет, не знаю, — стараюсь я сохранить самообладание, — Может быть, ты просветишь?

Дочь становится ко мне лицом и ставит руки в бока:

— Потому, что ребёнок, которым ты беременна, не от него! Да как ты могла? — её лицо искажается от злости. Взгляд полон презрения.

— Я… — задыхаюсь, — Ира! Но ты же не знаешь всей правды? — кричу дочери в спину.

Но она уже закрывается в своей спальне. Прячется от меня там, за закрытой дверью. И даже слышно, как придвигает стул изнутри, чтобы я не вошла.

Дело о нашем разводе дошло до суда. Неминуемо! Ведь у нас есть дети несовершеннолетние. И если Ирку станут спрашивать, с кем она хочет жить, то Вовку никто спрашивать не станет. Опека над ним — это главное, что действительно волнует меня в этом случае.

Ирина уже отвергла меня. Я очень надеюсь, что она изменит своё мнение со временем. А пока я стараюсь не чувствовать боль. Заглушить её предстоящими событиями. Переключить внимание на всё, что ещё предстоит.

— Ваша честь! Я требую учесть, что истица в положении, и прошу суд о снисхождении к ней, — обращается к суду мой адвокат.

Алёнка подогнала. Хороший дядька, сочувственный. Но я не уверена в том, что он переплюнет защитника Коростелёва.