Забыла ли я? Вряд ли! Тем более…

Я снова смотрю на светловолосую голову спящего сына. Невозможно! Ведь тест показал, что отец Юра. Он иначе прогнал бы меня. Ведь не стал бы мой муж растить чужого ребёнка?

Я с содроганием вспоминаю теперь, как он предлагал мне сдать его на руки, написать отказ в роддоме. Господи, как это страшно! Ведь я поэтому ушла от него. Даже не потому, что он бил меня. Всего-то, два раза ударил…

Иногда я думаю, что заслужила. В те дни, когда снова мерещится схожесть Алика и Андрея.

Юрка заходит в детскую, когда я поправляю одеялко на сыне. Обнимает меня сзади.

— Спит как сурок.

Я улыбаюсь:

— Как суслик.

— Как хомячок, — перебирает Юрка всех грызунов.

Мы выходим, осторожно закрываем дверь. На кухне делаю кофе себе и ему.

— Слушай, Катён. Я вот что думаю, может быть, дом купить? Ну, квартира уже как бы немного тесновата становится?

— Ну, я же больше не стану рожать, — говорю.

Он усмехается:

— Мало ли.

Я качаю головой отрицательно:

— Даже не думай! Я уже старенькая.

— Ты? — он хватает меня за подол, — А ну, иди сюда! Моя старушка.

Усадив на колени, он гладит меня по плечам:

— Заведём собаку, будем чаще на воздухе бывать. Может, твоя мама к нам переедет?

— А твоя? — я опускаю глаза.

После той сцены в здании суда, когда она избила меня сумочкой, мы с ней толком не виделись.

Юрка говорит, что мама стыдится сюда приходить. Много плачет и часто жалуется на сердце.

— Юр! — говорю, не выдержав. Чувствую, как ему больно, — Я завтра пойду к ней и помирюсь, ясно? Она же внука не видела даже! Ну, разве так можно?

— Тшшш, — он прикладывает палец к моим губам, — Ребёнка разбудишь.

Опомнившись, я замолкаю.

— Помиритесь, дай время. На новый год я думаю всех собрать. Вот тогда и помиритесь.

— Тоже мысль, — обнимаю Юрку за шею. Веду по нему взглядом.

Он тоже смотрит на меня как-то задумчиво:

— Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

Я смотрю на него:

— Так сильно, что убил бы?

Эта мысль, так случайно озвученная мною, ошпаривает, как кипятком. Юрка в ответ напрягается, как будто примеривает эту возможность.

— Ты мог бы убить меня? — я решаю не останавливаться на этом.

Он сжимает меня крепче, утыкается носом мне в грудь:

— Тогда мне и самому пришлось бы убиться.

Я погружаю пальцы в его жёсткие волосы:

— Я боюсь тебя, Юр.

Он усмехается:

— Я и сам себя иногда боюсь. Не поверишь! — затем, вздохнув и отодвинувшись, он опять смотрит прямо мне в глаза, — Но это даже хорошо, что теперь ты знаешь меня настоящего. Я не стану обещать и клясться, Кать! Но я буду очень стараться, чтобы ты больше никогда меня не боялась. Правда!

Это действительно так, я слышу и чувствую это. Но его слова влекут за собой и ответные.

— А я, — начинаю, — Я буду стараться больше никогда тебя не злить.

— Зли! — упорствует Юрка, — Но только немножко.

— И не врать, — добавляю и смотрю на него требовательно.

— Не врать! — машет он головой, — Никогда! И ни о чём.

Мы скрепляем клятву на мизинчиках. Юрка снимает меня с колен и уводит, держа за мизинчик, с кухни.

— А кофе? — оборачиваюсь я.

Он смеётся:

— Потом!

Мы закрываемся в спальне. Кажется, нужно скрепить наши слова и ещё кое-чем. Чем-то плотским…

Он раздевает меня, целует всё, до чего может дотянуться. Я ощущаю, как полыхают соски, и низ живота отзывается томящейся болью.

Опрокинув меня на постель, он ищет в тумбочке что-то.

— Чего ты там делаешь? — приподнимаюсь я на локтях.

— Вот! — достаёт он ту самую смазку с клубникой, которую мы так и не открыли.

Я запрокидываю голову назад, а затем опять смотрю на него, чуть раздвинув колени.

— А ты проверь? Там, кажется, итак достаточно.

Юрка спешит проверить. И мы обнимаемся, сливаемся в одно целое. Почти также, как было давно. И как будто прошла эта боль, этот страх. Я хочу его простить! И себя тоже. Это нужно нам обоим, чтобы начать всё с нуля.

Документ, на котором написаны цифры, жжёт руки. Я бы хотела не смотреть туда. Но придётся! Раз уж я решилась на это, то нужно идти до конца.

Я собрала всё, что необходимо для теста на отцовство. От Юрки и от Алика.

Ночами мне снится сон про то, как Андрей стоит над постелью и смотрит на меня. Так смотрит! И от его взгляда мне хочется открыть глаза поскорее, но я никак не могу. А когда умудряюсь открыть, то его уже нет…

Что мне даст это знание? То, что Юрка меня обманул? Но зачем ему это? Не он ли сам с такой ненавистью, с таким презрением отзывался о ребёнке, которого я нагуляла.

Но тот тест, который подтвердил его отцовство, мог быть ошибочным. Ведь мог же? Случаются ошибки. Данные путают. Да мало ли что!

И что тогда? Если Андрей его отец, а Юрка не в курсе? Это значит…

«О, Господи», — я порываюсь порвать документы. Но в последнюю секунду себя останавливаю. Что изменится? Я ведь не смогу спокойно спать, жить, есть, пока не удостоверюсь. И всё равно пойду делать тест.

Так лучше сейчас. Разом всё решить. И снять с себя этот груз.

Я сглатываю, кусаю губу. Закрываю глаза, чтобы не сразу видеть. Молюсь про себя, чтобы тест оказался таким же, как прошлый. Пускай отцом Алика будет мой муж. Это снимет все вопросы, избавит меня от этой муки…

«Интерпретация», — достигаю я строчки. Рядом стоит цифра 0…

«Вероятность отцовства» — 0%.

«Предполагаемый отец исключается, как биологический отец пренатального образца, полученного от матери. Это заключение основано на несовпадении аллей, наблюдаемых в перечисленных локусах, индекс отцовства равен 0. У предполагаемого отца нет генетических маркеров, которые должны быть переданы ребёнку биологическим отцом. Вероятность отцовства равна 0%», — читаю заключение в конце.

И чуть не теряю сознание! Хочется закричать, порвать эти бумаги, потоптаться по ним. Но от этого ничего не изменится. Он всё равно не его.

Я сажусь на лавочку и пытаюсь дышать ровно и не плакать.

В этот момент слышу голос. Уже позабытый, женский, чуть надтреснутый.

— Катя? — произносит он.

Я поднимаю глаза и вижу свекровь. Маму Юрки. Первый порыв — это встать и поздороваться. Я сворачиваю бумаги в трубочку и пихаю их в сумку. Нужно будет сжечь! Чтобы Алик не нашёл их случайно и не стал рисовать на оборотной стороне свои детские каракули…

— Здравствуйте, Инна Ивановна, — говорю как можно ровнее.

Свекровь смотрит на меня долго и пристально. Затем шмыгает носом:

— Здравствуй, Катя.

Мы стоим, в молчании. Друг напротив друга. Раньше, встретившись вот так, могли проболтать как минимум полчаса. О внуках и о погоде, о закрутках на зиму и ценах на молоко.

— Присядем? — неожиданно просит. И кивает на лавочку, с которой я только что поднялась.

Я киваю:

— Давайте.

Мы садимся, я расправляю полы вязаной юбочки. Она мнёт в руках свои перчатки.

— А вы что тут делали? — интересуюсь, чтобы как-то начать разговор.

— Да, здоровье поправить пришла. Анализы всякие… — машет она.

— Болеете чем-то? — хмурюсь.

Свекровь усмехается:

— В моём возрасте, Катенька, не болеть, значит уже быть мёртвой.

— Да, ну вас! Скажите тоже! — смеюсь коротко.

Эта вспышка прежней беседы, такой, какой она могла быть, если бы не… Прибивает обоих. Вынуждает молчать.

Я слышу судорожный вздох сбоку. И поворачиваюсь к ней. Она так прикусила губу, что та побелела.

— Прости меня, — шепчет.

— Мне не за что, — отвергаю её слова.

— Есть, — кивает свекровь с тяжким вздохом, — И не только тебе.

Я вопросительно смотрю на неё, но не решаюсь уточнить, что она имела ввиду.

Инна Ивановна всегда была худощавой и жилистой, не в пример моей маме, розовой, как помидор.

А теперь совсем исхудала, как-то усохла. И мне правда становится страшно, что у неё там со здоровьем? А Юрка в курсе? Вдруг она болеет чем-то серьёзным…