По тротуару ко мне бежит пёс. Золотистый ретривер. Так радостно, высунув язык. Его лапы мелькают, а хвост торчит кверху.

— Чарли, — шепчу, — Чарли! — зову его громче, и приседаю на корточки, в ожидании, что вот сейчас он подбежит ко мне и начнёт лизать своим шершавым языком протянутую руку.

Но пёс пробегает мимо. Я оборачиваюсь, и вижу его хозяина. Это не он. Не Андрей.

«Вот же дура», — ругаю себя. Напридумывала себе чего-то! Ну, что ты хотела? Чтобы он приехал сюда, вместе с Чарли? Как в сказке. И спас тебя, такую несчастную из-под гнёта супруга. Смешно же! Ей богу.

Я покупаю пирожок. Даже два. С капустой и с яйцами. Сажусь на скамейку. И начинаю их есть. Почему-то в последнее время такой аппетит. Я бы сказала, зверский. Наверное, тоже, на почве стресса?

Я ведь непрерывно, и днём, и ночью, только и думаю о том, как жить дальше? Мне кажется, я подсознательно жду, что Юрка сам признается мне. Повинится во всём! Вот подойдёт, как бывало. Сядет на кресло. И скажет:

— Прости, Катенька, я тебе изменил. Я — сволочь последняя. Бес попутал! Но это больше никогда не повторится. Так как я люблю только тебя и детей.

Вот сказал бы он так, и я бы тоже…

«Что ты тоже?», — донимает внутренний голос. Тоже призналась бы ему? А как? Ну, допустим, вот так:

— Я прощаю тебя, Юрочка! Ведь я же тоже тебе изменила. С малознакомым мужчиной, целых три раза за ночь. Я даже кончила с ним, представляешь? А с тобой я давно не кончаю. А кончала ли в принципе? Чёрт его знает! Не помню уже…

Пирожок встаёт в горле комом. И я начинаю кашлять, пытаясь его проглотить. Может быть, мне к психологу сходить?

«Ага! Ты ещё к бабке сходи, чтобы она погадала на картах», — издевается внутренний голос. Это моя совесть со мной говорит. И стыдит постоянно!

— Он первый начал! — хочу я воскликнуть как в детстве.

Да только не в этом дело. А в чём же? В том, что я не могу больше спать с ним. Как будто отбываю повинность. И каждый раз, когда он ложится в постель, я напрягаюсь и начинаю выдумывать, как отвертеться от секса.

А ещё… И это меня напрягает даже больше! Я вспоминаю Андрея. И даже во сне его вижу. И вот, в собаках мерещится Чарли. И бог знает, что ещё меня ждёт. А всё потому, что подобные вещи со мной происходят впервые. Я не изменщица со стажем. Я в первый раз вот так…

Пирожки кончаются быстро. Теперь нужно чем-то запить. Я вижу впереди по курсу супермаркет. Туда и пойду. И куплю себе всякого разного! В конце концов, я заслужила. По крайней мере, ничем не больна.

В один из вечеров мой благоверный решает устроить сюрприз. За детьми присмотрит бабуля. Он отвозит их к ней. А сам возвращается, с кучей разных пакетов.

— Это что? — говорю.

— Это, — он демонстрирует мне фирменную надпись, название сети ресторанов, — Решил взять с собой! Устроить ужин на двоих. Ну, как-то отвлечься от дел, от забот.

Я так и застываю с приоткрытым ртом у дверей своего кабинетика:

— Юр… — несмело бросаю, — А зачем?

— Ну, что значит, зачем? — доносится из кухни, — В смысле, почему не повёл в ресторан? Потому, что знал, что откажешься! Какая-то ты капризная стала в последнее время. Вот я и решал тебя дома поймать. Дома ведь ты не отвертишься?

Он смеётся. Сам в «рабочем» костюме. Я так называю его деловой. Он же директор. Правда, часто пропадает на производстве. Любит сам контролировать!

Эта фабрика мебели «Эль-Шарм-Дэкор» досталась ему от отца. Тот всю жизнь столярничал. А потом стал возить мебель из-за границы, вместе с братом, дядькой Юркиным. А потом дядька от дел отошёл. Сын подрос. То бишь, Юрка. И сам стал вникать в дела.

Он с малых лет наблюдал и учился. Потом окончил институт деревообработки, а преддипломную практику проходил у отца на фабрике. Затем ещё наверстал в плане бизнеса, окончил курсы управления малыми предприятиями. И получился крутой бизнесмен!

Помню, его напор, когда меня «окучивал». Как пыль в глаза любил пускать! Как щеголял своим статусом. Как ни приедет на тачке, букет лежит на переднем сидении. Обязательно розы. И всегда разных цветов.

Как водил по ресторанам. И говорил:

— На цену не смотри!

А как заведёт в магазин ювелирный, то сразу с порога:

— Выбирай, что хочешь.

А потом папа умер. Юркин отец. И он сдулся мгновенно. И мне стало так жалко его. По-человечески жалко. Я поняла, что для него отец был не просто опорой, а всем фактически.

И мне захотелось… Не знаю! Его заменить?

— Катён, помоги, а? Где у нас эти… Ну, как их?

— Салфетки? — я захожу на кухню, где Юрка уже вовсю орудует, сбросив пиджак, — Господи, зачем ты столько набрал?

— Ну, мясо к вину. Паста к рыбе. Белое, красное! Чтобы выбор был.

Он закатал до локтя рукава рубашки, и разложил по тарелкам еду.

Я берусь помогать. Раз уж так вышло. И мысленно готовлюсь к обороне. Ведь знаю, что за всем этим последует? Для чего он затеял весь этот сыр-бор…

И всё-таки, я переодеваюсь. Не в платье, конечно. В смысле, не в вечернее платье. А в элегантный халат. Есть у меня такой один! В пол. Мягкий трикотаж, с пояском. И отделкой кружевом. Под халатом сорочка, кружевные края которой соблазнительно торчат в его вырезе.

Юрка то и дело ныряет туда ненасытным взглядом. И насыщается пока только едой.

— Ну, что, ты подумала? — говорит.

— О чём? — хмурюсь.

— О нашей поездке, — улыбается он, — Куда хочешь? Мальдивы, Куба, Бали? Может быть, Бора-Бора? А что? В прошлом году наша фабрика выдала лишку, так что могу себе позволить свозить жену отдохнуть.

— С чего бы ты так расщедрился? — не выдерживаю.

— Да с того, Кать! — берёт он бокал, — Жизнь проходит. А что я всё работаю, да работаю. И ради чего? Нет, ну ясно! Ради детей. Ради их будущего. Но всё-таки. Ведь надо и о себе немного подумать? Ты не согласна?

— Согласна, — киваю, и тоже беру свой бокал.

Одним ужином дело не ограничивается. Что вполне естественно! Коростелёв включает свой музыкальный центр. Он у него ещё со времён юности. Такой, старинный, с крутящейся платформой для дисков, и подсветкой изнутри. Что даже никакой светомузыки не надо.

Огоньки переливаются в такт мелодии. Хрипловатый певец поёт что-то, скорее всего, о любви.

— Позвольте вас пригласить? — подходит он, плотоядно меня оглядев.

Я вкладываю свою руку в его, а вторую кладу на плечо. Оно крепкое, горячее… И пытаюсь забыть! Изо всех сил пытаюсь не думать. Ни о его малолетней любовнице, ни об Андрее.

Голова начинает кружиться, когда он баюкает в танце. Легко и неспешно. Хорошо!

— А помнишь наш танец свадебный? — шепчет Юрка.

— Я помню, как ты наступил мне на платье, и мы с тобой завалились у всех на глазах, — говорю. Даже сейчас стыдно вспомнить!

— Ну, и что? Зато было смешно, — усмехается он, обжигая дыханием щёку.

— Юр… — начинаю, — А ты…

— Ммм? — опускает глаза и чуть отстраняется.

Под его пристальным взглядом я не могу озвучить этот вопрос, что уже столько времени вертится на языке. «Ты изменяешь мне?», «Что ты делал в Орле?», «Признайся, ведь ты же не в Дракино был?».

Всё это так и остаётся у меня в голове, когда Юрка целует. Так нежно и так любовно. Что мне на секунду мерещится… Всё это был дурной сон! Ну, за исключением ночи с Андреем. Тот сон был вполне эротический.

— Я люблю тебя, Катька, — его руки сжимаются на талии.

Он продолжает «меня танцевать», но в то же время подталкивать к дивану. Он у нас длинный, угловой. На нём вполне можно заняться любовью. Что мы и делали множество раз.

Я пытаюсь не думать ни о чём. Просто сейчас нужно отключить все воспоминания и все мысли разом. Есть только я и мой муж. Он — мой муж! Мой любимый, единственный. И я хочу быть с ним. У нас всё впереди. У нас дети. И мы скоро поедем на море вдвоём…

Юрка валит меня. Точнее, осторожно опускает, поддерживая за талию. И целует в шею, туда, где бьётся пульс. Так отчаянно бьётся! И он это чувствует. И принимает это как комплимент своей обезоруживающей харизме.