— Ты кого хочешь? Мальчика, или девочку? — шепчет мне на ухо.

Я выпускаю ложку, которой мешала, и она падает внутрь казана.

— Чёрт! — достаю, стараясь не обжечься.

Юрка протягивает мне салфетку.

— О чём ты? — стараюсь на него не смотреть.

— Ну, ты же беременна, Кать? — он прикладывает ладонь к лицу, — Это секрет? Ты хотела сюрприз сделать?

Я кусаю губу:

— Откуда ты знаешь?

Юрка подходит ко мне, отбирает ложку и кладёт её в сторону. Он наклоняется так, что наши лбы соприкасаются. А глаза смотрят друг на друга в упор.

— Ну, я же всё про тебя знаю, котёнок. Ты же мой котёнок? И я должен всё знать про тебя.

Его голос такой нежный, что меня терзает надежда. Может быть, зря я решила, что Юрка расстроится? Как говорится, что было, то было. А дети — это всегда хорошо.

— Я думала, что… ну, поздновато рожать, — говорю.

— Поздновато? О чём ты? — он накрывает ладонями груди, — Ты у меня самый сок! Вон, мужики голову теряют от этих прелестей.

Последнее замечание звучит как-то настораживающее.

— Я не знаю… Просто, ты никогда не просил у меня ещё одного ребёнка, — нервно хмыкаю.

Юрка отводит волосы от моей щеки и целует. Ту самую щёку, которую недавно «обидел». Он часто делает это. Наверно, так заглаживает вину?

— Ну, это ребёнок, живой человек. Это новая жизнь, — говорит, и добавляет почти без эмоций, — Чей бы он ни был.

Я сглатываю, ощущая, как рот наполняется горечью.

— А, кстати, чей он? — Юрка кладёт ладонь на живот.

Я смотрю на него. Знаю, что видит насквозь. Скажи я сейчас, что этот ребёнок его, не поверит.

— Я аборт сделаю, Юр, — говорю откровенно. Ну, раз уж мы откровенны друг с другом…

— Ну, зачем же аборт? — он отпускает меня, тянет воздух сквозь сжатые зубы. И запрокидывает руки, впиваясь ладонями в волосы.

Взъерошив их, он садится на стул. А я остаюсь стоять перед ним, как на повинности.

— Знаешь, что это, Кать? — он тычет пальцем в мой живот, — Это твой тест на измену!

Я хмурюсь:

— Что?

— А что? — разводит Юрка руками, — Ты родишь, я сделаю тест на отцовство. Если он мой, то никаких вопросов. Значит, я был не прав. Значит, до конца наших дней ты можешь на мне отыгрываться за это. Ну, а если он не мой…

Он замолкает, вынуждая меня спросить, что же дальше. Только я не спрашиваю, а просто смотрю на него вопросительно.

Юрка хмыкает:

— Знаешь, я думаю, сделаем так. Мы скажем всем, что он умер.

Я обмираю. Во рту пересохло. Я комкаю полотенце, кончик которого свисает со столешницы, на которую я опираюсь.

— В смысле? — шепчу.

— Ну, — он задумчиво хмурится, — Дети ведь умирают по разным причинам, да? Нет, ты не думай! Мы не станем его убивать. Кать? Ты серьёзно? Ты вот думаешь, что я такой? Я по-твоему, кто? Я животное, по-твоему?

«Хуже», — думаю я. Но стыдливо молчу.

— Мы его отдадим. Ну, вокруг куча людей, которые не могут завести детей! А у нас их уже двое. Своих! Ну, зачем нам чужие?

Мне становится жалко ребёночка. Он не чужой! Он мой, в любом случае мой. И тот факт, что завтра я собиралась убить его… Меркнет на фоне Юркиных планов.

— Ну, или мы можем отправить его бандеролью, прямо к папашке. Как тебе такая идея? Здорово, правда же, Кать? Только ты же не хочешь мне рассказать, кто его настоящий отец.

Он подаётся вперёд, смотрит на меня снизу вверх. Но даже стоя над ним, я всё равно ощущаю себя безвольной.

Протянув руки, Юрка вынуждает меня приблизиться. Теперь я слышу его дыхание. А тепло его рук согревает мои.

— Катюш, ну скажи, кто отец? — поигрывая моими ладонями, он заискивающе смотрит.

Как будто речь идёт о какой-то невинной шалости.

— Ты, — коротко бросаю.

Он с досадой поджимает губы. Руки его отпускают мои пальцы.

— Ну, что ж! Хорошо, если так. Веришь, я и сам буду рад, если так, — произносит.

В этот момент на кухню вбегает сын. Глаза красные от монитора. Я про себя сокрушаюсь. Сколько раз говорила, закапывать!

— Ма! А чё там насчёт ужина? — интересуется он, залезает на стул и хватает с тарелочки драник, — Оладушки! — радостно констатирует Вовка.

— Это драники, обжора! — смеётся Юрка, — А ну, не хватай! Аппетит перебьёшь.

— Юр, может, тебе уже хватит? — шепчу на ухо мужу.

Он до краёв наливает ещё одну стопку. Нет, он не пьёт! Точнее, пьёт, но в меру. Как и все они. Это его Артюхов напивается так, что я вообще удивляюсь, как с ним жена жила столько лет.

— Имею право! — уже чуть заплетающимся языком, говорит, — У меня сегодня праздник! Юбилей дочери.

Иринке пятнадцать лет. Она с подругами уже отметила это событие в соседнем зале. А теперь пришёл черёд взрослых посиделок. Детвору отправили по домам, вместе с бабушками.

Я осуждающе кошусь на тарелку Коростелёва и подкладываю туда больше мяса. И не потому, что волнуюсь о его состоянии, о похмелье, которое неминуемо наступит с утра.

Я переживаю о другом! Ведь он, когда напьётся, всегда пристаёт…

Мы с Алёнкой выходим на улицу. Она курящая, а я нет.

— Ну, подруга! Я жду объяснений? — пытает.

— Каких? — говорю.

— Ну, во-первых, — загибает Алёнка пальчик, — Почему ты не пьёшь? Ты беременна?

Я прячу глаза. Незаметно выйти из этой ситуации не получится. Алёнка всё равно докопается до истины. Но я не хочу подставлять её. Боюсь, что Юрка отвадит.

Машу головой:

— На таблетках сижу.

— Каких? Ты болеешь? Чем? Что-то серьёзно? — беспокойно хмурится она.

Я отмахиваюсь:

— Да так, сосуды лечу. Там написано в противопоказаниях, что нежелательно спиртное.

— Ой, я тебя умоляю! — машет подруга, — Я даже после операции на ноге и то умудрялась напиться. Хотя тоже сидела на колёсах.

Я смеюсь:

— Ну, то ты, а то я!

— Намекаешь, что я не такая, как ты?

Алёнка уже пьяненькая. А я трезвая… Быть трезвой на празднике всегда возмутительно и немного обидно. Ощущаешь себя самой умной и самой глупой одновременно.

— Ну, а что там, с этой поездкой? Я так и не дождусь от тебя, куда ты моталась? А главное, к кому? — она обнимает за плечо и подставляет ушко, — А, ну, шепчи! Тётя Алёна всё поймёт и не станет тебя осуждать.

«Тётя Алёна не станет», — думаю я. Зато «дядя Юра» отшлёпает так, что мало не покажется. Нет, я доверяю Алёнке! Просто… Мало ли что? Зачем давать Юрке лишний повод припереть мою подругу к стене?

А вот он и сам, соизволил выйти. Расправляет руки, как король Лев перед своими собратьями. Зевает так, что коренные зубы видно.

— Девощки мои! Мои девчули! — обнимает нас обеими руками, и поочерёдно целует в макушки.

Алёнка ерепенится, у неё причёска. У меня тоже, подобие причёски, но я терпеливо молчу.

— Ну, что, моя птичка, домой? — предлагает он мне.

Я пожимаю плечами:

— Пора?

А сама в тайне радуюсь, что он ещё в здравом уме. Да и дети дома. И бабушка тоже. Точнее, мама моя! Не станет же он принуждать меня в соседней с ними комнате?

Мы едем. Юра вроде даже спит. В лифте он обнимает меня.

— Ты знаешь, что я тебя очень люблю? — говорит.

Я киваю.

— Нашей дочери пятнадцать лет? Можешь поверить в это? — убирает он от лица мои волосы и гладит по щеке раскрытой ладонью.

Улыбаюсь в ответ:

— А твоей жене сорок.

— Нууу, — тянет он, — Моя жена даст фору любой малолетке! Если хочешь знать, так оно и есть.

Я каменею в его объятиях. Это как удар в спину. А он даже не пытается перефразировать. Имел ввиду ровно то, что сказал.

— Значит, дам фору? Ну, тебе ли не знать, — умудряюсь я вывернуться из его рук.

— Ну, а я? — интересуется Юрка, — Я фору дам?

— А мне не с кем сравнивать, — парирую злобно.

— А как же Андрей? — интересуется чуть развязным от спиртного голосом.

Ну, надо же! Запомнил всё-таки.

Молчу.

Но молчание длится недолго. Коростелёв, устав ждать, наваливается на меня всем телом, прижимает к холодной стене. Он нажал кнопку «стоп» на клавиатуре лифта. И теперь лифт встал между этажами.