— Катя, Катёнок, — пытается он развязать поясок, — Да что здесь? Ты специально его завязала так крепко, а?

Я помогаю ему нащупать кончик. И вот, полы моего халата уже раздвигаются в стороны. Подставляя меня его взору. На мне только трусики. Так что соски проступают сквозь ткань. Он сквозь ткань наклоняется к ним и кусает.

Я жмурюсь! В глазах темнота. Но даже сквозь эту темноту я вижу другого мужчину. Андрея. Его светловолосую голову, склонённую над моим голым телом. Его рот, обхвативший сосок…

Я впиваюсь руками в рубашку Коростелёва. Он вынимает её из штанов, раздевается, глядя на то, как я лежу под ним, почти полуголая.

— Катька, ты такая красивая, — говорит.

Вот опять! Его голос. А слова не его. Они чужие, эти слова…

Он наклоняется, трогает, мнёт и целует. Я жмурюсь, сцепив зубы, терплю.

— Расслабься, Катюш, — просит он, поддевая мои трусики и стягивая их с меня, — Ты чего такая зажатая?

Я сглатываю:

— Просто… Наверно, давно не пила…

— А давай я расслаблю тебя, поласкаю? — он трогает меня между ног. А там, видимо, сухо? Я даже чувствую, как его пальцы касаются, мнут, теребят, пытаются выдавить из меня хотя бы капельку влаги.

Я машу головой:

— Нет, не нужно. Я просто… У меня, вероятно, молочница. Так врач сказал. Давай, если хочешь, со смазкой. У меня там, в тумбочке, где-то была! Я сейчас поищу…

Я порываюсь подняться, чтобы сбежать от него под предлогом. А потом не найдя смазку, сказать, что нельзя заниматься этим «насухую», что можно повредить ещё обожжённую слизистую.

Но Коростелёв хватает меня за запястье.

— Что? — чуть не падаю.

— Стой, — говорит он сквозь зубы.

И в одном этом слове ярости больше, чем, если бы он закричал на меня.

Я сажусь с ним рядом. Коростелёв продолжает сжимать мою руку.

— Мне больно, Юр, — дёргаюсь я.

Халат съехал с плеча, я без трусиков. Что делает меня ещё более уязвимой в этот момент.

— Я жду объяснений, — рычит он сквозь зубы.

Юрка редко бывает зол. Я видела его таким, по крайней мере, раза два всего лишь. В первый раз, когда у них на фабрике случился пожар. Второй, когда Ирка подралась с какой-то девчонкой и нашу дочь хотели выгнать из школы. Он тогда рвал и метал! Не помогло даже то, что родители той девочки были крутые. Коростелёв тоже не из мелкого десятка. И новые парты изготовил для школы, и в числе спонсоров засветился не раз…

— Каких? — говорю, — Ты о чём?

Он смотрит пронзительно:

— С кем ты встречаешься, Катя?

Я ошарашено хмыкаю, отстраняюсь, пытаюсь увеличить между нами дистанцию. Но это бесполезно! Коростелёв, спрыгнув на пол, садится на корточки возле меня.

Мне опять вспоминается тот эпизод… На кухне у Андрея. Когда он осматривал мою ногу. А потом… Как мы потом поцеловались с ним…

— О чём ты вообще говоришь? Ты сам себя слышишь? — мой голос предательски дрожит. Никогда не умела врать. Вот и сейчас не выходит. Хотя, за все пятнадцать лет мне и не приходилось врать ему в глаза. А он? Он же и сейчас продолжает…

— В глаза мне смотри! — хватает за лицо, пальцы больно впиваются в щёки.

— Андрей, перестань! Ты делаешь мне больно! — вырывается фраза.

— Андрей, — замирает мой муж. Кадык совершает глотательный импульс. Он опять приоткрывает рот, чтобы что-то сказать. Но глаза цепенеют, а скулы сжимаются, сделав лицо точно каменным.

— Я не… Это не то… — глупо пытаюсь себя оправдать, вытащить себя из этой ямы, которую сама же и вырыла.

«Господи, что же сказать?», — мечется мозг.

Юрка как будто решает меня отпустить. Его рука, что сжимала моё лицо, опускается безвольно. Затем резкий взмах! И удар…

И я падаю на бок. Бьюсь о спинку дивана. Хорошо, не о стену. Весь воздух вон из лёгких.

Я хватаю его распахнутым ртом. И не могу надышаться.

Юрка склоняется ко мне, гладит меня по щеке. Как будто сочувствует:

— Больно?

Я дышу учащённо. Бессильно. Щека буквально за секунду немеет и уже не ощущается, как моя собственная. Я трогаю её языком изнутри. Как будто у стоматолога… Господи, что за дичь происходит?

— А будет ещё больнее, если прямо сейчас, — шепчет на ухо муж, — Ты не скажешь мне, кто тебя трахал, пока меня не было? Где он? И как мне его найти?

Все слова, которые я экономила, которые я берегла для него. Обличительные слова! Про измену. Про то, как он провинился. Всё исчезает. Остаётся только моё собственное сознание, пока ещё бьющийся пульс. И жуткий, панический страх перед мужем.

— Где твой смартфон, а? Где он? — шепчет Юрка.

Я сжимаюсь в комок на диване. Подтягиваю колени к груди. Пытаюсь укрыться от него всячески.

Он хватает за волосы:

— Где телефон?

Я машу головой. Я ничего не скажу ему. Кто это? Кто этот зверь, в теле мужа? Не он! Это кто-то другой…

Юрка встаёт и выходит. А у меня даже нет сил, чтобы встать. Взять хотя бы что-то в руки. Что-то, чем можно от него защититься.

Он возвращается с моей женской сумочкой. Вытряхивает её содержимое на пол. Находит смартфон. Только он запаролен.

— Пароль, — рычит он.

Я закрываю руками лицо, боясь нового удара.

— Пароль, твою мать! — он вцепляется в волосы, — Сука!

Мне бы стоило сейчас назвать ему этот чёртов пароль. Ведь там он ничего не увидит. Ну, кроме той переписки с матерью его любовницы. Кроме той фотографии, на которой он с ней…

Но я в этот момент забываю всё сразу. В том числе и пароль от собственного гаджета.

Потеряв надежду получить от меня хотя бы какой-то ответ, Коростелёв в сердцах бросает мой смартфон на пол. Сам садится рядом, уперев локти в согнутые колени. А лицо спрятав в ладонях.

Над кучей моего барахла он похож на Кощея бессмертного. Такой же злой, вот только гораздо крупнее и моложе его.

— Ты вынуждаешь меня причинять тебе боль, — шепчет он, — Это ты вынуждаешь меня!

Я смотрю на него сквозь чуть раздвинутые пальцы собственных ладоней. И не узнаю. Точнее, это мой муж. Но это не он! Ведь это не может быть он. Мой Юрка, каким бы он ни был, никогда бы меня не ударил. Никогда бы не вёл себя так…

— Кто-этот-Андрей? Катя, просто скажи мне? Он трахал тебя?

Я всхлипываю вместо ответа. Скажи я сейчас, что он просто знакомый… Он опять станет бить? А скажи, что он трахал… О, боже мой! Я даже боюсь подумать, что за этим последует.

Поэтому просто молчу, продолжаю молиться.

— Катяааа, — тянет он, — Катенька!

Машет головой, опуская ладони. И как будто меняется в лице. Как хамелеон, который умеет мгновенно менять цвет. Вот и он точно также.

Подползает ко мне, дрожащей и трясущейся на диване. Наклоняется, гладит:

— Я не буду тебя обижать, я просто очень люблю тебя, слышишь?

Я плачу, не имея понятия, что последует дальше.

— Ты изменяла мне с ним? — шепчет он и продолжает гладить меня по волосам, — Просто кивни, если да! Я же всё равно узнаю. И потом будет хуже. И тебе, и ему.

Я вынуждаю себя не кивать, но и не отрицать. Прикидываюсь, что в полнейшем шоке от происходящего. Хотя, оно так и есть!

Он вздыхает:

— Ну, вот, видишь, к чему всё привело? А ведь я не хотел вот так, Кать? Ведь я же тебя никогда даже пальцем не трогал?

Это правда. Тем страшнее то, что происходит сейчас.

— Катенька, котёночек мой, — трогает он мои ноги, — Ну, ничего. Теперь ты всё поняла, да? Что со мной такие шуточки не пройдут. Я никому не позволю водить себя за нос. И никому не позволю трахать мою жену! Только я могу это делать, понятно тебе? Только я и никто больше. Ясно?

На этот раз я киваю лихорадочно. Так как слишком уж требовательно звучит его тон.

Он, получив от меня желаемую реакцию, наконец, отступает.

— Убери тут всё, я немного намусорил, ладно?

Я опускаю ладони. Когда сажусь, то голова начинает кружиться. Возможно, у меня ещё и сотрясение мозга? Или это просто стресс?