Я сжимаю их крепко:

— Юраш, ещё нет! Ещё нельзя, — пытаюсь его образумить.

— Так долго уже? — напрягается он, — Который день по счёту? Пятый? У тебя же обычно дня три, не больше?

— Ну… не знаю, — вздыхаю я, — Простыла, наверное. Воспаление, или типа того! Схожу к гинекологу, как пройдут.

Он ещё какое-то время дышит мне в висок и не разжимает объятий. Но «ловить тут нечего». И поняв это, он наконец-то меня отпускает. Выпрямляется. И, прежде, чем выйти, бросает:

— Насчёт того, куда поехать. Я серьёзно! Жду твоих предложений?

Я выдавливаю из себя улыбку. А когда он выходит, прикрыв дверь за собой, то сдёргиваю с носа очки и прикладываю к лицу вспотевшие ладони.

С каких это пор я стала так реагировать на его близость? Ума не приложу! Вот не знала бы я про эту его измену, и жила бы спокойно. Так нет же!

Но измена ли Юркина тому виной? Или всё же, моя собственная? Ведь не могу не думать о нём, об Андрее. И, засыпая, каждый раз, представляю его вместо Юрки…

— Мам! — внутрь комнаты суётся сыновья мордашка.

— Чего? — смотрю на него.

— А можно я с тобой посижу? Я буду тихонечко, — просится он.

Я улыбаюсь:

— Конечно, мой зайчик. А что у тебя там? Рисуешь?

Он кивает. Проходит, и тоже садится на кресло. Там, где только что восседал его отец, он утопает с ногами.

— Ага, — говорит, разжимает ладонь, вынимая из кучки фломастеров красный.

— А что это за бумажка? Какая-то папина? — интересуюсь я, надевая очки.

Вовка пожимает плечами:

— Не знаю! Она валялась на полу, а я взял. Наверное, папина. Или твоя.

«Бумажка, как бумажка», — думаю я. Но почему-то меня порывает спросить.

— Покажи? Что ты там нарисовал?

Сын протягивает мне линованный листок. Одна сторона его чистая, он на ней изобразил грузовик. Или танк. А с другой стороны…

«Господи», — я даже дышать перестала. И сердце, того и гляди, перестанет стучать.

— Ты где это взял, Вов? — интересуюсь у сына.

Он раздражается, точно как отец:

— Ну говорю же, на полу валялась! Под ящиком, в коридоре. Я туда нагнулся, а она там лежит.

— Значит… прямо под ящиком? — нервно смеюсь. Выходит, никто не видел её? Никто не мог найти её, кроме моего любопытного сына. А я-то? Я как умудрилась её обронить? Даже не представляю.

— Ну, да! — говорит, — А что, нельзя?

— Ну… — я переворачиваю листок текстом вверх. Тем текстом, где я предлагаю Коростелёву расстаться. И обвиняю в измене, и признаюсь, что всё знаю. Это было ещё до того, как я узнала себя саму. Точнее, свои потаённые грани.

— А ты не читал, что здесь написано? — уточняю у сына.

Он хмурится:

— Ма, я пытался! Но у тебя такой почерк… Наша Наталья Степановна влепила бы тебе двойку. Вообще ничего непонятно.

Сын учится в начальной школе. Он уже бегло читает, но только печатные буквы. А почерк у меня, да… Особенно, когда волнуюсь, то начинаю спешить, и все буквы, как под копирку.

Я выдыхаю. Медленно и долго. Переворачиваю листок рисунком вверх.

— Это что? Грузовик?

— Это боевая машина разведки Ку-ку Ду-ду, с приставным орудием прицельного боя, — с гордостью говорит Вовка.

«Господи», — думаю я. Насмотрелся кино вместе с папой.

— А можно я себе оставлю её, на память? И она будет меня защищать, — предлагаю я Вовке.

— От кого? — хмурится сын, — Тебе кто-то грозится? Мам! Ты скажи! Я тебя защитю!

— Мой защитник любимый, — я раскрываю объятия.

Вовка встаёт и крепко меня обнимает за шею. Он растёт. И становится всё больше похожим на папу.

«Как хорошо», — думаю я, пряча в ящик свои откровения. Видимо, это судьба, что никто не прочёл. А с другой стороны? Сказать это вслух я навряд ли сподоблюсь. И чем дальше, тем всё труднее начать.

А что, если он, в самом деле, расстался с ней? Я смогу сделать вид, что ничего не случилось? Жить как прежде, спать как раньше, любить его также, как раньше. Вся эта куча вопросов пока остаётся без ответа. И моё любимое от Скарлетт О’Хара: «Я подумаю об этом завтра» только сильнее укрепляет моё нежелание быть рядом с ним.

В гинекологию я всё-таки записалась. И, чем ближе она, тем сильнее зудит. Кажется, это молочница? В последний раз она ко мне наведывалась ещё во время беременности Вовкой. Но это когда было?

Я не хочу думать о том, что это может быть вовсе не пресловутый кандидоз, а что-нибудь венерическое.

«Где были твои мозги, Катя?», — донимает внутренний голос. И его уже не заглушить никакими отговорками. Ведь я действительно полная дура. Совершенно бесстрашная дура!

Нет, я точно была в состоянии аффекта. Ибо в здравом уме я так поступить не могла. Переспать с совершенно незнакомым мужчиной, без резинки. Зачем? Для чего? Это сейчас мне кажется совершенно невероятным. А в тот злополучный момент иного и быть не могло.

Всё казалось таким естественным, таким нормальным. Как будто природа специально меня создала для него. И мне было с ним хорошо! Тем обиднее будет узнать, что он заразный.

В больнице я жду свою очередь. А сама продолжаю усиленно думать. Стереть бы этот эпизод из памяти. Свою вину перед мужем. И тогда я бы просто его ненавидела. Только его! Не себя. А сейчас ненавижу обоих.

Подумать только! Ведь я же любила. Я хотела его каждой клеточкой. И телом, и душой. И в болезни, и в здравии. А потом… Бах-трах-тарарах! И всё полетело к чертям.

Сначала эта новость об измене, как снег на голову. Потом этот Андрей с его собакой. И как я могла довериться чужому мужчине? Который, наверно, уже и забыл…

Интересно, он помнит? Вспоминает хотя бы иногда? Ведь мне проще выкинуть из памяти. И его квартиру, и его постель. А он регулярно ложится в неё. Неужели, забыл? Нет, не мог! Наверняка, помнит хотя бы эпизодически.

От обиды вздыхаю. И хочу упрекнуть его мысленно. Да только в чём? В том, что не позвонил, не написал на дорожку? Не поинтересовался, как доехала?

Так ведь я же сама не дала ему телефона. И его телефон не взяла. Хотя, он и не предлагал мне свой номер. Он попросил, чтобы я соврала, что вернусь.

Я упираюсь затылком в холодную стену. Закрываю глаза, чтобы ненароком не заплакать. И ведь не предъявишь ничего. Некому предъявлять! Вот скажут сейчас, что у меня… я не знаю… хламидии, или не дай бог, гонорея.

Хотя, там же вроде другие симптомы? У меня просто зуд, дискомфорт, писать больно.

Вот это всё я и перечисляю доктору. Моя гинеколог, которая вела мою беременность. И знает меня, как облупленную. Вот уж точно!

Она поправляет очки на носу. Женщина бойкая, крупная. Перед такой и не стыдно светить… причинным местом.

— Как часто сексом с мужем занимаешься? — спрашивает без обиняков.

Я пожимаю плечами:

— В последнее время нечасто.

— Когда был последний? — интересуется.

Я называю примерную дату.

— А чего так? — брови её ползут на лоб, — Вы ж молодые! Вам ещё надо это дело практиковать почаще.

Я опять пожимаю плечами. Что-то я стала часто плечами пожимать…

— Гляди! А то потянет на сторону, — подмигивает она мне.

А я краснею. Она ведь даже не знает, насколько права. А вот бы сказать, что его уже туда потянуло. И давно.

У меня берут мазок на анализ. Выписывают мне направление на другие анализы. Кровь, моча, УЗИ органов малого таза.

Я собираю бумажки, прощаюсь. Обещаю вернуться уже с результатами.

— Лидия Викторовна, — всё же решаюсь спросить напоследок, — Ну, а на глаз, как вы думаете? Это что-то венерическое?

— Что⁈ — вылупляет она глаза, и даже очки опускает.

— Ну, у меня там, — я киваю вниз, — Что-то заразное, да?

— Да с чего ты такое взяла? — теперь уже она пожимает плечами.

— Ну, не знаю. Дискомфорт же, и выделения эти, — стыдливо кошусь на причинное место.

— Ой, да молочница это! А то я не знаю, — смеётся мой гинеколог.

Из кабинета я выхожу уже как будто немного повеселевшая. И даже решаю зайти в киоск с пирожками, что притаился под боком у больницы. Сюда ходят врачи в перерыв.